Шорох. Скрип половиц. Я замираю.

Шаги приближаются. Не успеваю даже сесть — он появляется в дверях. Молча. Без единого слова хватает меня, как мешок картошки, и несёт сквозь тёмный коридор. Я бью его кулаками, возмущаюсь, шиплю:

— Отпусти!

Он не отвечает. Только сжимает меня крепче. В спальне бросает на кровать. Не больно, но резко. Сам ложится рядом. Просто ложится. Не трогает. Даже не смотрит.

Сердце колотится, как бешеное. Я лежу, прижавшись к самому краю кровати. Его тепло рядом — как угроза. Я чувствую каждый его вдох, каждую тень движения.

Но он не делает ничего. Просто лежит рядом.

Я лежу, свернувшись калачиком. Спиной к нему. Дышу через нос, медленно, стараясь не издать ни звука. Но слёзы текут и я не могу их остановить. Горло сжимается, и раз в пару минут из меня всё равно вырывается короткий, жалкий всхлип.

— Ты мешаешь мне спать, — говорит он из темноты. Глухо. Почти спокойно. — Что ты там всхлипываешь? Прекрати свой концерт!

Я не отвечаю. Не шевелюсь. Просто стискиваю губы и ладонь, я зажимаю ее крепко, чтобы не выдать себя.

— Я тебе русским языком говорю: спи, — продолжает он. — Эмма! Я ничего с тобой не сделаю.

— Я тебя боюсь, — говорю шепотом.

— Чего ты боишься?

— Что ты меня изнасилуешь, убьешь и закопаешь в лесу, — отвечаю всхлипывая.

— Зато представь, сколько у тебя появится новых подписчиков после этой истории, — произносит совершенно другим тоном, после небольшой паузы.

Действительно. Это будет бомба. Звездный час. Только я об этом уже не узнаю. У меня вырывается новый всхлип, нервный и болючий.

— Ты настолько себе не доверяешь? — спрашивает Бойцов, — Ты однажды уже ушла со мной. И у меня была возможность изнасиловать тебя, убить и закопать в лесу, но все сложилось как-то иначе.

— Я была молодая, пьяная и очень тупая.

— Ты ушла бы с любым? — его голос напрягается.

— Конечно же, не с любым! — говорю возмущенно.

— У тебя было много связей на одну ночь?

— Это тебя вообще не касается! — я вытираю пальцами нос и глотаю слезы.

Внезапно я чувствую шевеление на другом конце кровати и напрягаюсь еще сильней, буквально вжимаюсь в матрас, как маленький, испуганный, колючий ежик. Саня сгребает меня в охапку и подтягивает к себе. Я не пытаюсь брыкаться, лежу и не дышу, скованная стальными тисками его рук, но потом они слегка разжимаются и дают мне чуть больше воздуха.

— Спи, Эмма. Никакого насилия. Никаких убийств. Просто смирись, что мы женаты и неси ответственность за свои поступки.

— Это тоже насилие, — произношу еле слышно.

— Нет, — холодно отвечает Саня, а потом касается губами моего затылка, — Это исправление ошибок молодой, пьяной и очень тупой бабы.

— Ты — псих.

— Возможно, — шепчет он, — Поэтому будь умницей и лучше меня не зли. Может, я вообще разочаруюсь в браке и сам захочу с тобой развестись.

— Я в этом не сомневаюсь, — произношу более позитивно, потому что сейчас у меня появилась надежда, и мой страх потихоньку меня отпускает, — Убери с меня свои руки! Мне противно, что ты меня трогаешь!

— Нет, не противно! Тебе это нравится!

— Нет, не нравится!

— Ты поэтому втягиваешь живот? — он тихо смеется, а потом переходит на еле слышный, бархатный бас, — Спокойной ночи, Эмма. Расслабься. Ничего плохого с тобой здесь не случится.

На то, чтобы успокоиться у меня ушло около получаса. Я все еще лежала в маленьком домике, в лесу, в кровати фиктивного мужа- бандита, прижатая к матрасу тяжестью его навалившегося тела. Саня спал. В комнате пахло легким перегаром и свежим запахом дешевого одеколона. Его руки обвивали мое тело. И как бы я не старалась выкарабкаться и выползти, Бойцов все равно находил меня во сне и опять обнимал. Когда волна паники отступила, я поняла, что это пугает меня не настолько сильно. Возможно, потому что эти руки вели себя сдержано. Возможно, потому что Саня — человек, который явно живет по понятиям. И раз он обещал мне, что насилия не будет, значит он не станет принуждать меня к сексу, бить и убивать.

Его тело было горячим, я чувствовала спиной, как во сне поднимается его грудь. В нем было что-то дикое, животное, неотесанное. С замашками на абсолютное лидерство. Слушаться и не перечить.

Завтра я попробую разжалобить его слезами, уговорами и словами, потому что есть подозрения, что за мной слежка и на пути к аэропорту он выцепит меня еще ни раз, и будет тащить обратно. Если не выйдет, попробую схему номер два — разочаровать Бойца в браке. С этим я точно справлюсь. Лишь бы сбежать, черт с ним, с этим разводом.

Саня Бойцов

Я чувствую её губы на своих. Горячие, мокрые, настойчивые. Руки на шее, сжимают кожу, впиваются тупой легкой болью. Одной рукой я стискиваю ее талию, другой — бедро. Ее волосы падают на мое лицо, щекочут скулы. Эмма прогибает спину, прижимается ко мне ближе. В груди свербит, ноет, тело сводит от желания. Все какое-то нереальное, медленное и быстрое одновременно. Скольжу по ней руками, сжимаю задницу, вдавливаю в себя, прикусываю ее губу, а Эмма возбуждающе всхлипывает и проходится по мне языком. От этого приглушенного стона сводит челюсть. Я приоткрываю глаза, смотрю на ее лицо всего секунду. Всего одну, а потом Эмма тоже открывает глаза. Полные дикого ужаса.

— Блядь! — визжит, как резаная, поднимает корпус, оставаясь сидеть на мне верхом, со всей дури лупит мне пощечину, спрыгивает, отскакивает в сторону и кубарем валится с кровати, с громким, глухим звуком.

— Урод! — истерично орет с пола, — Ты же мне обещал! Ты сказал, что не будешь меня трогать! Долбанный насильник!

— Ты дура что ли? — я тру пульсирующую щеку. Вот это удар. Настоящая мадам Бойцова. — Я спал. Ты сидела на мне. Кто кого вообще насиловал?

— Заткнись! — продолжает верещать, забыв о том, что когда мы засыпали она тряслась, как испуганная мышь.

Потом Эмма поднимается, угрожающей, марширующей походкой выходит из комнаты, громко хлопая дверью. За окном поднимается солнце. Слышу, как в гостиной скрипит диван, и снова закрываю глаза. Часто дышу. В груди все еще ноет, стояк в штанах не дает мыслить трезво. В этот раз, я за ней не пойду и не потащу ее силой. Сама придет. Теперь выходит стремно, что я пообещал не трогать её. Потому что она хочет, но будет до победного строить из себя звезду, а из меня маньяка, который ее похитил. Ей нельзя давать расслабляться — борзеет в миг.

Кое-как договорился со своим телом, чтобы оно перестало бунтовать, улегся на живот, скомкал подушку и попытался заснуть. Удалось мне это далеко не сразу, но все таки удалось. Мой организм привык к ранним подъемам, вчерашнее утро не в счет, поэтому просыпаюсь через пару часов. Довольно бодрым. Иду в ванну, по пути вижу мелькающую в сторону кухни тень — блогерша тоже проснулась. Надеюсь, сообразит, что нужно приготовить завтрак.

Когда выхожу из душа, понимаю, что — ничего подобного. Эмма сидит за столом с видом светской львицы и пьет кофе без молока. И без сахара. У меня такого не водится. На столе куча крошек, пустой целлофановый мешок и пустая упаковка от колбасной нарезки. Доела последний хлеб и колбасу. И ничего не оставила мне. Награждаю ее недовольным взглядом и тянусь к чайнику, потом понимаю, что надо было заставить ее налить мне кофе, но я сделал это на автомате, по старой, холостяцкой привычке. Помню, что дай этой акуле палец — откусит руку по локоть, поэтому с хмурым, опасным видом заваливаюсь за стол напротив нее и строго и неотрывно гляжу в ее глаза, делая глоток крепкого кофе. Никакого смущения от нашего внезапного пробуждения под утро. Ни у меня. Ни у нее.

— Значит, слушай сюда, — говорю жестко, — Хочу, чтобы ты запомнила правила проживания в этом доме. Утром на столе должен быть завтрак. Я не привередливый: блины, оладьи, бутерброды, яичница. Чередуй. Возвращаюсь я поздно. Дома должен быть порядок и нормальная, сытная еда.