Твою мать. Я не хотел. Костенко был мне как отец. Он за меня вписался, когда все отвернулись. Он меня вытащил с помойки, дал мне улицу, дал имя, дал уважение. Пуля — и всё. Тишина. И на это место теперь ставят меня. Меня…

А я вчера гладил Эмму по спине и думал, какое у неё забавное родимое пятно у лопатки. Думал, как она засыпает, сжав кулак, как ребёнок. И что мне больше ничего не надо. Только она.

А что теперь? Теперь — кровь, страх, передел, кто с кем, кто против, кто сдаст, кто первым нажмёт. А я посреди всего этого. Я хотел жизни. А получил войну.

Чёрт. Я совсем забыл про неё. Я же не отправил Виталика. Мы были в дикой суматохе — звонки, люди, паника. Просто вылетело из головы. А она там одна. Голодная наверно. Я еще и телефон оставил на зарядке в тачке. Надо её вернуть в Москву. Пока всё не улеглось. Пока я сам не пойму, как вырулить. Потому что если что — я себе не прощу. А если кто-нибудь к ней сунется… нет, я даже думать не хочу. Трогать семью — это не по понятиям, так даже лютые черти не поступают. Но если начнётся настоящая заваруха, никто не застрахован. А она не из этого мира, нечего ей делать там, где грязь и кровь.

Я стою, уткнувшись взглядом в одну точку, а в голове как будто кто-то сверлит. Мы только что ударили по рукам, без лишних слов, без лишнего пафоса. Встречаемся завтра. Дальше по обстановке. А пока — бдительность, осторожность, никто не светится, никто не двигает лишнего.

Я киваю, но внутри всё жжёт. Как будто кто-то незримо дёрнул за нити моей жизни и сказал: давай, Саня! Только я не просил. Я просто хотел, чтобы всё утихло, чтобы можно было дышать.

Сажусь в тачку, дверь хлопает с глухим звуком — как будто ставлю точку в одном дне и открываю ворота в совсем другой. Темнее не бывает — и в небе, и внутри. Протираю лицо руками, завожу двигатель, бросаю взгляд на панель. Экран телефона гаснет, но я успеваю увидеть — три пропущенных от Эммы. Сердце ёкает.

— Блядь…

Четвёртый час. Наверно хотела наорать, что осталась без еды. Голосок у неё для скандалов боевой, особенно когда голодная. Но перезванивать не буду. Вдруг уснула. Не хочу будить. Пусть спит, пока может.

Щёлкаю передачу, вывожу машину со стоянки и тихо трогаюсь. Еду. В голове гул. Внутри крутится только одно: надо завтра же купить ей билет и отправить в Москву.

Подъезжаю к дому — и сразу что-то колет. Не так. Всё не так.

У ворот — две машины. Чужие. Одна с затонированными окнами, другая припаркована странно — словно спешили. Или специально ставили так, чтобы было видно всё вокруг. Как на шухере. Торможу резко, под глухой стук сердца. Выхожу из машины, прижимаюсь к капоту, достаю ствол. Металл ледяной, как приговор. Щёлкаю предохранителем. Пальцы дрожат от страха. От злости. От предчувствия.

Подхожу к калитке. Ворота приоткрыты. Я их не оставлял. Никогда.

Свет в доме горит. На кухне, в спальне. Что-то не даёт мне дышать.

Я бегу через двор. Тихо, но быстро. Почти лечу. И вдруг — стоп.

Как будто удар в грудь. Как будто весь воздух разом вышибло. Лорд. Лежит на траве. Мой Лорд. Большой, грозный, сильный. Он не двигается. Глаза открыты.

Кровь растеклась под телом, впитывается в землю. Вонзилась в неё, как в меня.

Я подхожу ближе. Становлюсь на колено. Трогаю его бок. Он уже холодный, твердый. И я не знаю, что больнее — смотреть на него или понимать, что мне надо идти дальше. В дом. Перевожу в сторону глаза полные ярости — еще два силуэта на траве. Блэк и Джек. Лежат, раскинув лапы, как будто уснули. Но это не сон. Это тоже пули. Метко. Хладнокровно.

Я медленно поднимаюсь. В горле горит, будто вдохнул кислоту. В груди будто что-то порвали.

Они знали, куда шли. Знали, что здесь собаки. Что они будут защищать.

А значит — стреляли первыми. Жестко.

Целенаправленно. Я смотрю на дверь. Она закрыта, но рядом выбито окно, стекла разлетелись по траве и доскам. В нем не просто проделали дыру — его вынесли подчистую. Ноги подгибаются.

Внутри всё выворачивает. Я знаю, что должен идти, должен вбежать, посмотреть, кричать, звать её — но тело не двигается.

Как будто если я сейчас войду и увижу, что она… Нет…

Руки трясутся. Стискиваю пистолет так, что костяшки белеют. А сердце будто отбивает похоронный марш. Бух. Бух. Бух. Всё громче, всё ближе. Я делаю шаг к крыльцу. Потом второй. Каждый как падение в бездну. И с каждой секундой всё больше страшно.

Я вхожу в дом как в туман. Всё вокруг расплывается, будто я под водой. Сквозь гул в ушах вдруг доносятся негромкие, веселые, мужские голоса. Ноги сами несут меня туда. Через коридор, мимо кухни, мимо разбитой вазы на полу, по стеклу, по грязи. Подхожу к спальне.

Сердце колотится так, что я чувствую его в горле. И вдруг… Я слышу её. Тихо всхлипывает. Живая.

Меня отпускает. Мир на секунду перестаёт пульсировать и я делаю шаг вперёд.

На полу, в углу, свернувшись в комок, сидит Эмма. Закутанная в одеяло, с залитыми слезами глазами. Вся дрожит. Лицо белое, как мел. Взгляд дикий, не сразу меня узнаёт. Рядом с ней пятеро.

Молодые, худые, напряжённые. Все с оружием. У одного в руках автомат, у другого пистолет, остальные просто стоят, будто ждут приказа. Чеченцы.

Они все поворачиваются ко мне.

Молча.

— Саша, ты почему трубку не берешь? — говорит один из них, с сильным акцентом.

— Бабу отпустите, а потом поговорим, — цежу сквозь зубы. Злобно. Агрессивно. С желанием выпустить всю обойму, как только за Эммой захлопнется дверь.

— Зачем так некрасиво жену называешь? — голос спокойный, даже вежливый, как будто мы здесь просто болтаем. Вот же твари!

— Пистолет положи, а потом будем базарить! — произносит еще один, намного грубее, — Или играть будем?

Я медлю. Смотрю то на него, то на нее. Пиздец. Опускаю оружие на пол, отодвигаю от себя ногой.

— Пусть идёт, — бросает тот, что с автоматом.

— Иди в машину, — хрипло говорю я. Ключ все еще болтается в зажигании. Надеюсь, хватит ума уехать.

Эмма всё ещё смотрит на меня. Глаза полные ужаса, губы дрожат. Она медленно качает головой и не поднимается.

— Эмма! — гляжу на нее, как цербер. Вот только сейчас не хватало ее концертов!

Опять машет головой, вжимается в угол. Делаю решительные шаги вперед, вытаскиваю ее из одеяла и сильно дергаю за руку.

— Я не пойду, — шепчет, пока я тяну ее к двери, — Не оставлю тебя.

Эта дура еще и упирается. Некрепко и не сильно, но пытается задержаться в комнате, с глазами полными ужаса и паники. Эмма вцепляется в мою руку ногтями и пытается меня тормознуть. И тогда я рявкаю. Громко, хрипло, как зверь.

— В МАШИНУ, БЛЯДЬ!

Она вздрагивает всем телом. Пятится, пошатываясь, как пьяная, выходит из комнаты. Хлопает входная дверь.

Беги, пожалуйста! Не смотри на это! Не слушай!

Я жду пару секунд, а потом поворачиваюсь к ним. Один из них — тот, что постарше и стоит чуть впереди — делает шаг ко мне, опуская оружие вниз, но не убирая. Говорит спокойно, будто мы сидим на кухне и пьём чай, а не стоим среди трупов моих псов, с кровью под ногами и страхом в стенах.

— Не обижайся, брат, что так, — разводит руками. — Побазарить надо.

Я молчу. Смотрю, как его пальцы лежат на автомате. Готов в любой момент.

— Вам же сказали — успокойтесь. Примите. Смиритесь. Сами же не хотите. Слышали, смотрящего вашего убили. Новый смотрящий скоро будет. Город кипит, все суетятся. По слухам, ты должен стать. Так?

Я не отвечаю. Он продолжает:

— Мы заранее пришли. Сказать свое слово. Не выёбывайся, Саша.

Он смотрит на меня в упор, и голос вдруг становится холодным:

— Нам похуй, кто выживёт. Мы можем всех перестрелять. Сразу. Если будет надо.

Молчит. Даёт мне переварить. Я стою с каменным лицом, но внутри всё клокочет. Не от страха — от ярости. Псы. Дом. Эмма. Всё это — моя крепость. Моя жизнь.И вот они пришли — вооружённые, с языками из яда, и кидают мне условия.