Недолго разговариваю с Артёмом. Стыдно — жуть. Выдумываю осложнения у мамы. Прости меня, Господи. Все равно мою душу уже не спасти, однажды я рекламировала выборы мэра Москвы.

Потом иду кормить собак. До чего же сильно они меня пугают! Но сегодня Бойцов оставил их в вольере, видимо посчитал, что на таких ногах мне отсюда не убежать. Я забрасываю через решетку куски мяса , а они так быстро чавкают, что сразу вспоминается, что таким куском мяса могла стать я.

Возвращаюсь в дом с чувством облегчения, оттого что эти звери не выломали клетку и не сожрали меня. Иду в душ, затем сушу волосы и делаю макияж. Аппетита нет, потому что я сильно страдаю. Хоть и выгляжу, как обычно — внутри дыра. Размером примерно с Бойцова. Только успеваю о нем подумать, как хлопает входная дверь, и я подпрыгиваю от неожиданности. Смотрю на часы с кукушкой — всего четыре, это точно не Саня. Не знаю, прятаться или идти в коридор. Все таки выхожу и выдыхаю.

Мы встречаемся взглядами. Бойцов смотрит на меня так же подозрительно, как и я на него. Будто мы оба ждем нападения.

— Почему ты так рано? — спрашиваю с опаской.

— А нельзя? — отвечает почти так же.

— Еды нет, — говорю на всякий случай осторожно.

— Почему-то я не удивлен.

— Я могу пожарить яичницу, если ты постоишь рядом и покажешь, как она должна выглядеть, когда готова, — я иду в сторону кухни, Саня идет за мной, — Потому что сверху она всегда нормальная, а снизу — всегда сюрприз, порвется или уже подгорела.

— Я пообедал, — сухо отвечает Саня.

— Ладно, — бурчу под нос.

Останавливаюсь около деревянного гарнитура, прислоняюсь к нему спиной и наши взгляды снова встречаются. Я не могу смотреть в его глаза долго, приходится отводить, но как только возвращаю свой взгляд — хочется материться. Он смотрит… так… так…

Да почему он так на меня смотрит? С психом разворачиваюсь, задираю голову к потолку, закрываю глаза и опять обиженно подвываю. Выхожу из кухни буквально наощупь.

— Что опять? — несется мне в след.

— Отвяжись от меня, Бойцов, я страдаю!

Я снова на диване, лицом в подушку, но уже без одеяла. Стучу ногами. Беззвучно, комично хнычу, как инфантилка. А половица уже скрипит. Следом за ней — диван. На спину опускается его рука. Закусываю губу еще сильней. Ну за что мне это? За что?

— Хочешь погулять или куда-нибудь съездить? — спрашивает, перебирая мои волосы.

— Нет, — отвечаю скорбно.

— Перевернись, — слегка тянет меня за плечо.

— Нет.

— Эмма… — говорит строже, включая повелителя.

— Нет.

— Давай! — он тянет сильней.

Переворачиваюсь. Укладываюсь на спину. Смотрю на него. Брови опять ползут вниз, на лице кислая мина, полная печали, и надуты губы. Бойцов проводит пальцами по моей щеке и все так же неотрывно глядит в мои глаза. То, что я в них вижу, для меня совершенно ужасно. Почти болезненно. Он взволнован. Насторожен. И даже немного испуган. Он пытается рассмотреть в моих то, что я буду делать дальше. То, как я отношусь к тому, что произошло этой ночью. И я не знаю, насколько хорошо он умеет считывать людей. Вот что в них может быть, если с лица убрать эту страдальческую гримасу? Испуг? От того, что помимо отличного секса была остальная ночь, которую мы провели в обнимку, я лежала у него на плече, а он гладил меня по голове. Покой? О котором он говорил мне накануне. Тишина? Потому что не хотелось разговаривать, чтобы опять не сцепиться. Отвратительно…

Я строю лицо еще жалобней, вздыхаю и выпячиваю губу. Мне кажется, если бы мой преподаватель по актерскому мастерству видел мою моську, изо всех сил старающуюся замаскировать то, что творится в душе, он поставил бы мне «отлично». Плохо, что Саня тоже старается держать лицо под контролем. Но мне всё равно понятно. И мне кажется, и ему со мной все понятно. Он наклоняется и целует меня, так же острожно, как только что на меня смотрел. Совсем не горячо и совсем не страстно. Совершенно не уверенно и не брутально. Мне тоже страшно, Саня. Гораздо страшнее, чем тебе.

Я скольжу пальцами по его щетине, мягко и медленно чмокаю его в губы, упираюсь в него лбом. А потом просто обнимаю его. И от этого чувства внутри опять хочется завыть.

***

Саня спит довольно долго. Часы с кукушкой показывают восемь вечера. Мое тело затекло, хочется подняться. Я аккуратно выскальзываю из-под его руки, встаю на ноги и одеваюсь. Иду в кухню. Минут десять молча смотрю в окно на лес за забором, упираясь локтями в подоконник. Роняю голову на ладони, и в такой позе зависаю еще на десять минут.

Ну как же это вышло? И главное, что теперь с этим делать?

Пока я продолжаю страдать, Саня делает два дела одновременно — спокойно спит и ломает меня. Вот именно в эту секунду.

И дальше будет только хуже, потому что я буду брыкаться до последнего и буду пытаться сломать его.

Я открываю холодильник и рассматриваю полки с продуктами. Душа болит. Тянусь за вакуумной упаковкой фарша. Ставлю на плиту сковороду и наливаю масло. По кухне разносится запах жареного мяса, в кастрюле кипит вода со спагетти. А у меня траур.

Не знаю, что его разбудило, запах или грохот, но Саня входит на кухню. Заспанный и, судя по виду, тоже в плохом настроении. Он молча садится за стол и ждет пока я доделаю ужин. Мы не говорим друг другу ни слова. Ни когда я выкладываю в центр гнезд из спагетти обжаренный фарш, ни когда расставляю тарелки и вилки, ни когда мы беззвучно жуем. А потом наступает сцена вторая. Определяющая. Саня говорит мне короткое: «спасибо» и смотрит на свою пустую тарелку. Смотрит долго. Сосредоточенно. Будто обдумывает очень важный шаг. Ведь это не просто тарелка, это позиция, которую он сейчас займет. Он может отнести ее к раковине, помыть и убрать посуду на место. Тогда это будет означать, что моя взяла. Что он отступается от своих требований: ужин, порядок, улыбающаяся жена. И что будет дальше — покажет время. Либо, он может выйти из-за стола. Тогда я сдаю не только позицию с готовкой. И он знает, что я буду брыкаться, делать назло и всеми путями стараться заставить его бросить свой патриархальный бред.

Саня думает слишком долго. Как будто специально тянет время, а потом наклоняется, целует меня в щеку и так же молча выходит из-за стола. Сука.

Вилки летят в раковину с таким лязгом, что вздрагиваю сама. В след за ними отправляется остальная посуда. Каждое движение — громкое, нервное, дерганое. Горло душит обида. Орудую пенной губкой так, будто пытаюсь проделать в тарелках дыру. Ну держись, Бойцов! Следующая порция будет со стрихнином! Напоследок громко хлопаю дверцей шкафчика, который пришлось для этого открыть, разворачиваюсь и дергаюсь. Саня стоит за моей спиной. Не слышала, как подкрался. От его довольного, самонадеянного вида, киплю еще сильнее. Почти как сегодняшняя кастрюлька. Пытаюсь протиснуться сквозь него, но меня тут же ловят бандитские руки, притягивают к себе, пытаются удержать меня, не смотря на сопротивление, затем Бойцов получает удар в плечо и скручивает меня уже полноценно. Так, что бороться больше не получается.

— Я ненадолго уеду, — он целует меня в губы, а я кусаю его в ответ, — Не бузи. И не скучай. Посмотри пока помощницу в интернете. Только без меня ни с кем не договаривайся. Я хочу сначала изучить анкеты. Я не пускаю в дом случайных людей.

— Ладно, — ворчу все равно обиженно, хотя внутри ликую.

Он отпускает меня, собирается выходить, но останавливается на пороге. И опять смотрит на меня этим своим взглядом.

— Эмма, — почему-то от одного слова произнесенного таким тоном, опять ноет сердце, — Возвращайся в спальню. И разбери свой чемодан.

Мой чемодан стоит у двери в гостиную, практически у самого выхода, намекая, что я готова сбежать отсюда в любую секунду, как только мне дадут команду: «можно». Там не так много вещей, его можно разложить и собрать обратно за пять минут. Но это не просто чемодан. Это тоже позиция. На этот раз моя. И я думаю так же долго, как Боец. А он все стоит в дверном проеме.