К ночи всплывают первые фамилии. Правда не погибших. В телеке называют лидером преступной группировки — Бубнова Кирилла Михайловича. Как я понимаю, Бубен. Знать бы, что там произошло, но спросить не у кого. Не знаю, «утка» это или новым лидером провозгласили Бубна. Со стороны чеченов звучит — Хасанов Зелимхан. Даже показывают его фото. Я сразу его узнаю, он был в нашем доме и пугал меня до чертиков.

Я валюсь с ног от усталости. Всё внутри сжалось, как пружина, которую вот-вот сорвёт. Но я даже разогнуться не могу. В какой-то момент перестаю чувствовать тело. Оно само двигается — заходит в ванную, пьёт воду, включает новости, выключает, проверяет телефон, снова включает. А я — будто где-то рядом. Наблюдаю за собой, как за кем-то чужим.

Когда на часах за полночь, окончательно сдаюсь. Рухнуть бы на постель — нет, это не про меня. Я буквально врезаюсь в неё всем телом, не расправляя покрывало, не снимая одежды. Даже не умывшись. Пусть. Пусть всё будет так, как есть. Хуже уже вряд ли.

Проваливаюсь в сон быстро, но он не приносит покоя. Это не отдых — это бегство. В полусне мне чудится, что кто-то стоит у двери. Что в коридоре скрипит половица. Что телефон вибрирует на подушке. Я вздрагиваю, приподнимаюсь — но ничего. Тишина. Только гул в ушах. Только Виталик тихо похрапывает в кресле, уронив голову на плечо.

В горле пересохло. Усталость липкая, вязкая, как патока. Я не знаю, какой сегодня день. Кажется, прошло полжизни с тех пор, как я стояла на каблуках в ресторане и разыгрывала из себя сволочную жену. Тогда я думала, что всё под контролем. Что я умная. Что умею рулить ситуацией.

А теперь лежу, будто после аварии. И ни одного ответа. Только догадки и страх.

Саня…

Он же поймёт, что это я. Или уже понял. Может, в участке прямо сейчас он смотрит с ненавистью на материалы дела, с которым его должны ознакомить. Может, молчит. Может, рвётся наружу.

Мне не нужно, чтобы он прощал. Главное, чтобы был жив. Остальное потом. Разберёмся. Как-нибудь.

Утро наступает без предупреждения. Будто я и не спала вовсе. Просто моргнула — и стало светло. Голова тяжёлая, как после крепкой выпивки, хотя я даже не пила. Виталик по-прежнему в кресле. Проснулся, но молчит. Смотрит в одну точку, будто и не он всё это устроил. Будто и не он стоял с пакетиками у машины, а теперь живёт на моём кресле.

Я встаю с кровати и иду в душ, машинально. Двигаюсь на автомате. Мытьё головы, бальзам, крем для глаз — всё привычно, выучено, как военный устав. И всё равно руки дрожат. Тональный крем ложится неровно. Приходится стирать и наносить заново.

Мне нужно поехать в полицейский участок. Не думаю, что Бойцова уже выпустили. Надо отнести ему какие-нибудь вещи.

На такси еду в супермаркет. Хожу между стеллажей, как призрак. Беру самое простое: чёрную футболку, упаковку носков, трусы. Набор мыла, шампунь, зубную пасту и щётку. Жвачку. Сигареты — его любимые, я запомнила. И сладости — шоколадки, печенье, вафли. Не знаю, дадут ли, разрешат ли, но кладу всё в корзину. Пусть будет.

Пакет получается тяжёлым. В руках давит не столько весом, сколько мыслью — что всё это не только из заботы, еще из-за чувства вины. Я виновата. До глубины. По самую шею. Но я не могу всё вернуть назад. Да и не стала бы.

Перед входом в участок сердце ухает в горло. Ноги будто ватные. Но я не останавливаюсь. Дыхание — поверхностное. Ладони вспотели.

— Я... — подхожу к окошку, — Я хотела передать вещи задержанному. Бойцов Александр Александрович. Вчера привезли.

Женщина за стеклом смотрит внимательно. Хмурится.

— Родственница?

— Жена, — отвечаю, и только теперь понимаю, насколько странно это звучит. Да и не жена я ему больше.

Но она не задаёт вопросов. Берёт пакет. Проверяет. Кивает.

— Передадим. Ожидайте.

Я сажусь на скамейку у стены. Губы пересохли. Потом встаю и опять подхожу к окошку.

— Это… — я сглатываю, — Это я написала на него заявление. Я могу увидеть следователя? Мне нужно с ним поговорить…

Женщина за стеклом — типичная тётка из приёмного окна, в вязаной кофте, с короткой химией и равнодушными глазами. Она отрывается от бумаг, поднимает взгляд. Приглядывается ко мне. То ли жалеет, то ли презирает. Не понять.

— Подождите, — чеканит гнусавым, недовольным тоном.

Она берёт трубку, нажимает кнопку. Говорит в неё быстро, сжато, по-деловому:

— Тут пришла… супруга Бойцова. Говорит, по его делу. Да. Хорошо.

Вешает трубку.

— Сейчас за вами спустятся.

Я киваю, снова сажусь на скамейку. Внутри всё клокочет, пытаюсь дышать глубже. Слишком тесно в груди. То ли страх, то ли стыд, то ли желание всё вывернуть обратно.

Проходит минута. Потом другая. Из-за двери выходит мужчина. Лет сорока. Высокий, с мешками под глазами и какой-то усталостью в движениях. Пиджак мятый, галстук сбился. Он смотрит на меня, как будто сразу всё понял.

— Эмма Постовская? Пойдёмте.

Я встаю. Руки становятся липкими, сердце вздрагивает. Кабинет обычный, как в поликлинике: жёлтые стены, облезлая мебель, серый стол с кучей папок. Воздух пахнет пылью, старой бумагой и чем-то тревожным, как будто тут всегда немного душно, даже зимой.

Следователь усаживается, открывает папку, взгляд бегло пробегает по бумагам. Я стою, не зная, куда деть руки, потом сажусь на край стула, как на экзамене.

— Можно мне его увидеть? Бойцова.

Он отрывает глаза от бумаг, смотрит прямо, тяжело.

— Нет, — спокойно говорит он. — У нас не санаторий. Это не свидание, и не приёмный день.

Я молчу. Киваю. Сжимаю пальцы в замок на коленях. Потом собираю остатки храбрости.

— А когда его отпустят?

Он долго смотрит на меня. Ни жалости, ни раздражения — ничего. Пусто. Он, кажется, привык, что у людей рушится жизнь прямо перед ним.

— Ну, милая, кто ж его теперь отпустит? — честно говорит он. — Всё зависит от экспертизы. Порошки, таблетки — всё должно пройти проверку. Пока идёт разбор, он будет под стражей. А уж сколько дадут — зависит от граммовки.

— Это я подбросила ему эти пакетики, — говорю сразу, пока он не стал меня выпихивать.

Он поднимает брови. Ясно, что не ожидал.

— Что?

— Вещества в машине Бойцова. Это я положила. Там нет наркотиков. Обычные аптечные препараты — порошок от простуды, панкреатин, витамины. Можете сами проверить. Я знала, что вы найдёте. На это и был расчёт.

Он отклоняется назад в кресле, складывает руки на животе, смотрит, прищурившись.

— И зачем, если не секрет?

— Чтобы он не попал на разборку, — говорю спокойно. — Я понимала, чем это может закончиться. И я не хотела, чтобы его убили. Поэтому сделала то, что сработает быстрее всего. Вы ведь отреагировали. Приехали. Забрали. Живой? Живой.

Он молчит. Несколько секунд. Смотрит долго, уставше. Как врач, которому в третий раз за день привели пациента с самопереломом пальца "чтобы не идти в школу". Потом выдыхает и меняется в лице. Не понимаю, он собирается смеяться или орать. Разговоры глазами с Саней шли куда проще. В итоге не делает ни того, ни другого.

— Понимаете, — говорит он, — вы сейчас сами признались в даче ложного доноса и фальсификации улик. Это, между прочим, не из области "поругались и помирились".

— Знаю, — говорю. — Но, если вам это нужно — оформляйте. Мне не жалко.

Он снова молчит. Потом, наконец, хрипло произносит:

— Он, когда узнает, вы знаете, что он с вами сделает? Мне потом на труп выезжать?

— Не хотелось бы, — говорю с глупой мордой.

Следователь закрывает папку и смотрит на дверь.

— Ладно. Пока всё. Вещи мы передадим. Визитов не будет — не положено. О дальнейших действиях узнаете по вызову. Экспертиза в любом случае будет, но сомневаюсь, что быстро. И без того город на ушах, дел по горло. Если там и правда не наркотики — скоро выйдет. Советую, бежать.