Поглощенный своими планами, Борис не заметил, как огонек превратился в грубое подобие фигуры барона Торнига, отца Эрны. Император не услышал почти ничего из того, что призрак говорил своей дочери. Но то немногое, что сумел уловить, заставило его проклясть свою рассеянность.

— Терпи, — простонал Торниг. — Ночь закончится. Наступит рассвет. Зло и порча будут изгнаны из Империи. Тот, кто любит тебя больше всех, вернется. Он вернет то, что было украдено. Вместе вы добьетесь справедливости. Терпи и знай, что ты страдаешь, чтобы снова воссиял свет.

Когда призрак отца Эрны начал таять, император крепко сжал ее руку и зло вывернул кисть, вызвав у женщины вздох боли.

— И что же он вам сказал? — прорычал Борис. — Что, черт возьми, этот проклятый предатель вам сказал?

Захлебываясь собственным гневом, Борис не обращал внимания на духов и не заметил, как преобразился блуждающий огонек. Император отвернулся от Эрны, лишь услышав, как его окликает знакомый голос. Вздрогнув, он различил скорбное лицо своего отца, бывшего императора Людвига II.

— Горе тебе, сын мой, — причитал призрак. — Ты погубил дом Гогенбахов!

Император Борис отпрянул от призрака. В отчаянии он вырвал руки у тех, кто сидел по бокам от него, и вскочил с кресла. Почти тут же призрак растаял, свечи зашипели, и зал погрузился во мрак. В темноте зазвучали тревожные возгласы, наконец слуги распахнули двери и принесли еще свечей.

— Пожалуй, на сегодня хватит развлечений, — заявил Борис, и в голосе его не осталось и намека на веселье. Утратив свое сардоническое самообладание, он поспешил покинуть зал, даже не взглянув на распростертое на полу тело колдуна. Внезапно прерванный сеанс отбросил этерические энергии обратно в тело Флейшауэра, нарушив его транс и оставив в полумертвом состоянии.

Принцесса перевела взгляд с ошеломленного колдуна на бежавшего императора, встревоженная происходящим. Она невольно посочувствовала Борису. Ее отец вернулся, чтобы передать ей слова надежды, его же отец лишь осудил его.

Альтдорф

Нахгехейм, 1114

Палатами Священного синода Зигмара не пользовались с момента завершения строительства Великого собора около века тому назад. Лишь после смерти Верховного Теогониста Уторссона и переноса Священного престола из Нульна в Альтдорф огромный зал из мрамора и алебастра приобрел известность. Многие годы палаты готовили к Вселенскому собору богословов, священников и авгуров, которые должны были обсудить избрание нового Верховного Теогониста.

Священный синод пустовал из-за чумы, страха перед жуткой смертью, опустошавшей империю. Старейшины зигмаритов не одобряли идею собрать в одном месте руководство храма и подвергнуть всех угрозе гибели. С тех пор как Иоганн Хельштурм более тысячи лет назад основал культ человека-бога, никогда угроза уничтожения не была столь явной. Вторжение орков, религиозная война между храмами, стихийные бедствия — все это могло стереть с лица земли город или опустошить провинцию, но никогда не распространялось настолько широко, чтобы угрожать всей Империи. Хватка Черной чумы дотянулась до каждого уголка земли. Нигде не было безопасно. Подобно саранче, она, казалось, отступала лишь для того, чтобы дождаться своего часа и полыхнуть с новой силой. У этой чумы не было ни правил, ни ритма, она казалась непредсказуемой. Она была порождением хаоса.

Видя в Черной чуме руку Врага Изначального, старейшины зигмаритов отложили избрание главы до тех пор, пока созыв совета не будет сочтен безопасным. Они были уверены, что поступить иначе значило искушать нечестивые Губительные Силы, подстрекая их применить свою отвратительную мощь, чтобы разрушить самое основание храма. Нужно ждать, ждать, пока чума не начнет стихать и силы Хаоса опять не ослабнут.

Однако больше ждать они уже не могли.

В Священном синоде собралась небольшая группа людей, бледная копия большого собрания, для которого был возведен огромный зал. Поднимавшиеся ярусами вокруг центрального нефа ряды скамей из вишневого дерева пустовали. Витражи, изображающие победы Зигмара над зверями, чудовищами и людьми, взирали сверху вниз на крошечную кучку фигур в облачениях, собравшихся перед нефритовым алтарем в передней части святилища. Их голоса эхом разносились в пустом зале.

— То, о чем вы просите, невозможно.

Слова были произнесены тщательно взвешенным тоном, голосом, изо всех сил пытавшимся скрыть бушевавшие в сердце говорившего эмоции. Архилектор фон Рейсарх был Хранителем Священных обрядов, преемником архилектора Хартвига и, после смерти Верховного Теогониста Торграда, самым высокопоставленным священником в Альтдорфе. Известный как веселый отец веры, с почти отеческой любовью принятый зигмаритами Альтдорфа, он был теплым и дружелюбным лицом религии, которая порой могла быть холодной и отчужденной.

Сейчас на лице у Рейсарха застыло выражение, совершенно непохожее на то веселое лицо, что было известно в епархии. Он сурово и непреклонно стиснул зубы, в глазах пылала невысказанная ярость. Жизнерадостный старец, всегда готовый вставить в проповедь шутку о слабостях священнослужителей, исчез, внезапно сменившись разгневанным патриархом, свирепо взиравшим на представителя императора, который вторгся в святая святых Священного синода. Выражение лица Адольфа Крейссига было не менее суровым.

— Я ни о чем не прошу, — парировал он. — Я регент Империи, облеченный властью императора… Властью, дарованной ему самим бессмертным Зигмаром.

— Светской властью, — возразил фон Рейсарх. — Власть императора светская, а не духовная. Вы не имеете права вмешиваться в политику храма.

Крейссиг бросил взгляд в сторону генерального викария и других священников, сопровождавших фон Рейсарха.

— Должно быть, вы теперь — очень важная персона, Ваше Блаженство. Архилектор Альтдорфа, некогда иерофант всех зигмаритов в столице Империи… по крайней мере, до тех пор, пока Верховный Теогонист Торград не перенес святыню. И вот тогда вы превратились в обычного чинушу, человека номер два. Как же вы, должно быть, соскучились по вкусу власти! Второй сын старого привилегированного рода. Наследство от семьи вам не положено, поэтому приходится искать счастья, приняв облачение священника.

— И вы смеете, — выдохнул фон Рейсарх, — смеете произносить такие богохульства в этом священном месте!

— Я готов на все, лишь бы сохранить Империю, — парировал Крейссиг.

Он указал на огромный каменный молот, укрепленный над святилищем. Это был не просто символ Зигмара как божества, но символ Зигмара как объединителя человечества.

— Я знаю символы веры, — едко бросил фон Рейсарх.

— Но понимаете ли вы их? — с вызовом парировал Крейссиг. — Ваш отказ созвать Священный синод и избрать Верховного Теогониста угрожает единству Империи. Люди обращаются к храму Зигмара за надеждой и наставлением, чтобы убедиться, что, несмотря на чуму и беспорядки, существует некая стабильность. Вера в Зигмара — основа Империи, та веревка, что связывает людей и дарит им чувство единения. Когда храм выглядит сильным, дух народа силен. Когда храм слабеет, люди теряют веру и сердца их блуждают в странных местах.

— Вы прекрасно говорите о вере, — обвиняющим тоном прервал его фон Рейсарх. — Но именно по вашему приказу был арестован архилектор Хартвиг, и он был бы казнен, если бы не пал жертвой чумы. Именно благодаря вашим интригам Хлебная Резня вызвала кровопролитие на улицах города. Именно ваше варварское убийство магистра фон Шомберга подтолкнуло таких, как князь Зигдан, к восстанию. Скажите же мне, кто сделал больше, чтобы сломить дух Альтдорфа?

— Я могу вам сказать, кто и как восстановит этот дух, — парировал Крейссиг, извлекая из-за пазухи сложенную прокламацию и кладя ее на алтарь. — Вы созовете Вселенский собор. Вы изберете Стефана Шоппе Верховным Теогонистом.

Глаза фон Рейсарха вспыхнули.

— Вы не только требуете невозможного, но и кощунствуете, осмеливаясь диктовать решение Святому Зигмару!