Лицо бойца исказила ярость. Он бросился на Мандреда и опустил оружие с такой силой, что наверняка раздробил бы принцу плечо. Впрочем, владелец булавы слишком долго замахивался, и пока его рука опускалась, противник успел рвануться вперед и пробить ему горло острием меча. Булава упала в снег, и головорез ухватился за рану, пытаясь остановить кровь, хлещущую из рассеченной артерии. Он пошатнулся и рухнул на лед в чаше фонтана.

Мандред вытер кровь с клинка и решил посмотреть, как там рейкландец. Теперь на снегу лежало четвертое тело, а последний головорез удирал по переулку. Как и принц, рейкландец вытер меч о плащ поверженного врага.

— Один убит, один обращен в бегство, — сказал он, кивая на типа с искалеченной рукой, ползущего по проулку. — Похоже, мы сравняли счет.

Мандред покачал головой и вложил меч в ножны.

— Не забывай, ты уложил двоих еще до того, как я пришел.

Рейкландец нахмурился и тронул носком сапога тело того, кого головорезы назвали чужаком.

— Этот — тоже мой. Как раз защищался от него — это и привлекло шакалов. — Он мрачно хмыкнул. — Стервятники, кровь почуяли.

Принц посмотрел на убитого. Тот был одет как уроженец Солланда, в сапогах из валяной шерсти — на севере такие почти не носят.

— А что он на тебя напал?

— Боялся, что донесу кому не следует. — Взгляд рейкландца стал жестким. Только тут Мандред заметил, что чужеземец не убрал меч. — Он был прав. Я действительно собираюсь говорить с кем не следует.

Мандред строго посмотрел на него. Рейкландца отличала военная выправка — неудивительно для того, кто в одиночку справился с четверыми. Одежда у него была простая, из меха и шерсти, — зимой так одеваются крестьяне, но меч явно хороший, с тонкой гравировкой на клинке. Создавалось впечатление, что, как и принц, он пытается выдать себя за человека куда более низкого положения, чем на самом деле.

— И что это за «не те люди»?

— Любые, кого интересуют беженцы и пути, которыми они попадают в город.

Рейкландец явно напрягся, глядя на Мандреда с готовностью заметить малейшее проявление враждебности.

— А если я тебе скажу, что я один из них, ты опустишь меч? — спросил принц. Он пожал плечами, увидев, что рейкландец так и держит оружие наготове. — Как хочешь, но, сдается мне, ты можешь упустить возможность.

Рейкландец немного успокоился.

— Я признателен тебе за помощь против этих шакалов, но, боюсь, у меня своя дорога. Мне нужно увидеть графа Гунтара.

Прежде чем Мандред успел отреагировать на столь удивительное заявление, в переулке у него за спиной послышался шум. На площадь вылетел Франц с мечом в состоянии полнейшей паники. Рыцарь остановился, увидев разбросанные по снегу тела. Он зло посмотрел на рейкландца, тот — на него.

— Ваша светлость, вы в порядке?

Рейкландец ошарашенно заморгал.

— Ваша светлость?

Мандред снял драную шапку.

— Принц Мандред Мидденхеймский.

Рейкландец встал навытяжку и поклонился.

— Рыцарь Отмар, бывший рейкскнехт, к вашим услугам, ваше высочество.

— Рад встрече, герр Отмар, — сказал Мандред. Пока что его интересовало не то, как вообще сюда смог добраться рыцарь из Альтдорфа, а кто все-таки проводит в город беженцев. А главное — как это выяснить раньше графа Гунтара.

— Теперь, когда мы знакомы, видимо, стоит выяснить, зачем ты хотел увидеть моего отца. И почему тебя хотят убить.

Альтдорф

Форхексен, 1111

Плотные грозовые облака собрались над Альтдорфом, и стало темно, как ночью. Над императорским дворцом кружили вороны, и их карканье разносилось по улицам города. Суеверные горожане прятались в домах, скрываясь от вестников Морра. Перед лицом Черной чумы никто не хотел искушать мрачного бога.

Лишь в одном месте кипела жизнь. На Площади Вдов собралась огромная толпа — и знатных, и простолюдинов привлекло зрелище казни великого магистра. За всю долгую и славную историю рейкскнехтов на орден ни разу не ложилась тень обвинения в измене. Ни разу столь заслуженный и доблестный человек, как великий магистр Деттлеб фон Шомберг, не был приговорен к позорному публичному обезглавливанию.

Собравшиеся на Площади Вдов люди взволнованно переговаривались. После испуганного молчания, в котором они жили столько недель, пытаясь не достаться чуме, за этот предлог забыть об осторожности хватались с отвагой отчаяния. Обстановка напоминала карнавал, на котором и простые, и знатные смеются и поют вместе. Повсюду бродили торговцы, предлагая вялые фрукты и подгнившие овощи по заоблачно высоким ценам. Полурослики катали тележки: они продавали жареных крыс тем, кто был готов поставить экономию выше осторожности. В отличие от фруктов и овощей, крыс в Альтдорфе было вдоволь.

По всей площади были расставлены одетые в черное солдаты кайзеръягеров, державшие наготове алебарды и арбалеты. Командор Крейссиг собственной персоной стоял в сопровождении небольшого отряда стражи за деревянным помостом посередине площади. Низкорожденный Крейссиг торжествующе улыбался, глядя на собравшихся зевак. Доказав, что барон фон Шомберг — предатель, распустив и поставив вне закона рейкскнехтов, командор создал брешь в управлении Альтдорфом — брешь, которую должны были заполнить он и его кайзеръягеры.

Все еще улыбаясь, он перевел взгляд с шумной толпы на дворец императора. За стаей кружащихся воронов виднелся балкон, получивший прозвание «Показ предателя». Отсюда обитатель дворца мог смотреть прямо на Площадь Вдов и наблюдать за казнями. Император Борис был там, в роскошной черной мантии, на голове — золотая корона Сигизмунда Завоевателя. Крейссиг хмыкнул. Его радовало, что император решил посмотреть на казнь: уж он-то постарается устроить представление для его величества.

Толпа умолкла, когда подняли ворота имперского суда. Вышел отряд солдат, окружавший деревянную повозку. На ней, дрожа в драной льняной рубахе, со связанными за спиной худыми руками, скорчился человек, которого все хотели увидеть, — великий магистр фон Шомберг ехал навстречу своей участи.

За повозкой шагал мрачного вида шарфрихтер, имперский палач собственной персоной, Готтвальд Дрекслер. Весь в черном, в кожаном колпаке, скрывавшем лицо, он прошествовал по площади, словно первобытный демон. Меч Правосудия, чудовищный двуручный клинок длиной в рост человека, располагался за его широкими плечами, навершие было выполнено в виде серебряного черепа, на клинке виднелось выгравированное проклятие душе того, кто почувствует его лезвие на своей шее.

Крейссиг наслаждался тем, как притихла толпа. Он буквально ощущал исходящий от нее запах страха. В Альтдорфе Бориса Калеты страх — это власть. Фон Шомберг послужит другим примером — вот что ждет каждого, кто посмеет перечить императору… или Адольфу Крейссигу.

Дрекслер поднялся по ступенькам эшафота, словно порождение Ада. Оказавшись на помосте, он сбросил плащ, и стало видно, что мускулатура его более подходила бы огру. Каждый дюйм груди палача бугрился мышцами, от каждого движения по мощным рукам пробегала дрожь еле сдерживаемой силы. Из дыр в капюшоне смотрели лишенные малейшей искры радости черные глаза, словно выносившие приговор любому, на ком останавливались, и предупреждавшие: ты тоже можешь почувствовать на себе топор палача.

Фон Шомбергу пришлось помочь сойти с повозки — это сделали двое узников из подземелий. Великий магистр почти повис у них на руках, сотрясаясь от кашля, и они понесли его к помосту. Осужденного не ждал священник. После попытки бегства Крейссиг запретил кому-либо разговаривать с фон Шомбергом.

Приговоренного то ли провели, то ли дотащили до деревянной колоды посреди помоста. Его заставили опуститься на колени и положить голову на заляпанную выщербленную поверхность. Его пристегнули кожаным ремнем, лишая возможности увернуться.

Палач поднял огромный Меч Правосудия, держа его над головой и расхаживая кругами так, чтобы было видно всем. Потом он с силой погрузил меч в землю у основания помоста, словно это была рогатина, с какой ходят на кабана. У толпы перехватило дыхание — и от демонстрации силы, и от нарушения традиции. Дрекслер холодно посмотрел на застывших в ожидании Крейссига и его офицеров.