На миг толпа застыла в недоумении. Это что, палач отказывается провести казнь? В душах тех, кто сочувствовал рейкскнехтам, затеплилась надежда.
Но надежду эту уничтожила изощренная жестокость деспота. Из рядов офицеров Крейссига вышел сержант кайзеръягеров с огромным двулезвийным топором.
Убить фон Шомберга было мало — Крейссиг собирался унизить его, опозорить перед всем Альтдорфом. Обычай ясен, закон неумолим. Дворян казнили мечом, и лишь простолюдинов обезглавливали топором. Это понимали и знать, и простолюдины, такое оскорбление понял бы даже последний из последних.
Приняв топор, Дрекслер еще раз обошел эшафот. Заканчивая третий круг, он повернулся к узнику на плахе. Подняв топор обеими руками, он опустил сверкающее лезвие. Толпа выдохнула.
Площадь Вдов наполнили крики ужаса. Топор промахнулся, по крайней мере, частично. Острое лезвие рассекло шею фон Шомберга, но не обезглавило его. Узник забился в путах, из искалеченного горла доносилось ужасное бульканье. Кровь хлестала из раны, заливая эшафот.
Палач подался назад, положив руки на обух окровавленного топора. Он ждал почти минуту, пока жертва извивалась от боли, потом снова поднял топор и описал им смертоносную дугу.
В третьем ударе не было необходимости.
На миг Площадь Вдов снова погрузилась в тишину. Крейссиг наслаждался эффектом, который произвела на толпу намеренно неумелая казнь. Они это запомнят — и будут страшиться столь же бесславного конца.
И тут кто-то громко и внятно прокричал: «Позор!» Крик подхватили другие, и он перешел в возмущенный рев. Крейссиг явно переборщил — спектакль, который он устроил из казни фон Шомберга, не устрашил, но разозлил толпу. Кайзеръягеры старались сдержать народ, а на эшафот летели камни и кирпичи: возмущенные жители Альтдорфа мстили за ужасную смерть мученика.
Под градом импровизированных снарядов Крейссиг отступил за толстые стены Суда, за ним последовали палач и офицеры кайзеръягеров. Впрочем, прежде чем исчезнуть в воротах, командор оглянулся на дворец императора. Он был испуган и разъярен. На балконе не оказалось никого. Император Борис ушел во дворец, дистанцировавшись от Крейссига с его неудачной попыткой устрашить народ Альтдорфа.
Адольф Крейссиг видел, как все, чего он добивался, ускользает сквозь пальцы. Ничего, он получит все назад. Кого бы ни пришлось опозорить, бросить в тюрьму, казнить — он получит все назад.
Билорхоф
Ульрикцайт, 1111
Могильную тишину храма Морра нарушало лишь скворчание торфяного светильника. По мраморным стенам покойницкой тянулись черные тени, в которых прятались колонны. Выполненное из черного дерева изваяние ворона смотрело с насеста над воротами, ведущими в святилище, клюв был раскрыт в безмолвном крике. В стенах зияли темные ниши и дымились курильницы, проигрывая отчаянный бой с запахом смерти, исходящим от сваленных там трупов.
Покойницкая была переполнена сверх меры. Даже полный штат жрецов не успевал бы справляться с потоком жертв Черной чумы, а тем более — Фредерик ван Хал в одиночку. В мрачном расположении духа он едва ли не радовался, что многие жители Сильвании скатились в язычество. Если бы не тела, которые сбрасывали в болото, мертвые завалили бы всю покойницкую — и еще не все поместились бы. Для одного тут было слишком много работы, как бы он ни усердствовал.
Впрочем, в данный момент Фредерика не беспокоили мертвые горожане, лежащие в нишах в ожидании ритуала, который передаст их под защиту Морра. Не волновали его и десятки недавно умерших, которых утром привезут сборщики трупов. Его беспокоила лишь фигура, лежащая на каменном столе посреди покойницкой, с длинными светлыми волосами, разметавшимися вокруг все еще прекрасного лица.
Он принес сюда Аишу вопреки обычаю. Самоубийцы считались проклятыми душами, Морр их отвергал и посылал в адские глубины, где правил его брат-убийца Кхаин. Жители Сильвании верили, что тело самоубийцы привлекает упырей из леса, и несчастных закапывали на перекрестье дорог, сунув им в рот большой камень и переломав ноги лопатой.
Фредерика не беспокоили ни законы, ни обычай. Это была Аиша, его невестка, женщина, которая, останься он в Мариенбурге, возможно, значила бы для него еще больше. Священник был готов пойти ради нее на святотатство, спасти ее страдающий дух от позора безымянной могилы. Для нее он был готов даже на большее.
Фредерик посмотрел на черные свечи, разложенные вокруг тела. Он делал их почти целый день, и его все еще мутило от отвращения. Священник бросил взгляд на темные ниши, представляя скрытые в них искалеченные тела. Для служителя Морра делать такое было богохульством, но в книгах Аристида Ольта говорилось, что трупные свечи абсолютно необходимы для ритуала.
Фредерик отошел от стола, нервно хлопая в ладоши. Он долго изучал книги тайной библиотеки Ольта, изучал их — а ведь должен был предать огню. До сих пор у него не возникало искушения воспользоваться оккультными знаниями, ван Хал рассматривал это все отстраненно, как ученый, и не собирался осуществлять подобную мерзость на практике.
Для служителя Морра святотатством считалось даже думать о том, что сейчас делал Фредерик. Если бы чума не выкосила Черную Стражу, то его казнили бы за одни только нечистые помыслы. Слуги Морра были связаны со смертью и с миром, что недоступен живым, но магия, к которой обратился Фредерик, представляла собой нечто совсем иное. Это была не смерть, но кощунственный вызов ей. Это была не связь с миром «по ту сторону», но атака на врата, разделяющие миры.
Со стоном отчаяния Фредерик обогнул стол. Он поднял руку, чтобы сбросить свечи на пол, отвернуться от ереси, прежде чем свершится страшнейшее из богохульств, но увидел прекрасное лицо Аиши. Убежденность поколебалась, он снова испытал искушение. Вместо того чтобы сбросить свечи на пол, взял тростниковый факел и поджег конопляные фитили. Одна за другой свечи зашипели и ожили, их жуткое голубое пламя словно бы не рассеяло, а сгустило тьму в покойницкой.
Священник встал в ногах стола, глядя на закутанное в покрывало тело Аиши. Он коснулся своей ладони лезвием каменного ножа и сделал глубокий надрез, морщась от боли. Собственной кровью начертал на полу знак, вспоминая, как выглядят иероглифы Нехекхары. Достал из плетеной клетки красногрудую малиновку — священную птицу Таала, убийство которой — вызов богам природы. Фредерик на миг замер, потом свернул птичке шею и кинул жалкое тельце крысам, собравшимся у горы трупов.
Священник почувствовал, что в покойницкой стало холоднее — и это была не просто зимняя стужа. Этот холод просачивался прямо в душу — липкие пальцы темной магии и Древней Ночи. Фредерик почти видел, как эти пальцы тянутся из темноты, привлеченные ужасными кощунственными ритуалами. Он помедлил, глядя вниз на последний предмет, которого требовало заклинание Ольта. Священнику стало худо при мысли о том, что ему предстоит сделать. Укрепила лишь мысль, что он и так уже зашел очень далеко. Одним быстрым движением он подхватил желеобразный ошметок плоти, стараясь не представлять глазницу, из которой его вынул, и отправил в рот. Все тело сопротивлялось, когда он глотал эту мерзость, — и пришлось зажать рот кровоточащей ладонью, чтобы подавить тошноту.
Тут же сгустилась тьма. Фредерик чувствовал, как она хватает его за рясу, липнет к коже. Волосы на затылке встали дыбом, и было такое ощущение, будто он сунул голову в пасть ледяного тролля.
Фредерик стряхнул с себя ощущения, ползущие по телу и, словно ледяные когти, тянущиеся к душе. Он снова посмотрел на Аишу, и с губ потекли резкие звуки древнего языка исчезнувшего города Кхемри, чьи улицы обратились в прах за тысячу лет до рождения Зигмара.
Светильник вспыхнул и погас, осталось лишь голубое пламя трупных свечей и болезненное свечение Моррслиб, льющееся в комнату через единственное окно покойницкой. Фредерик застыл, когда нахлынули вызванные заклятием ужасные сущности. Шорохи и писки говорили о том, что крысы тоже испугались и разбежались прочь от нечистой энергии. Тело Аиши холодно фосфоресцировало. От ее сжатых губ начал тянуться дымок. Поднимаясь, словно разворачивающаяся змея, он обрисовал смутные очертания плеч, головы, бледное подобие конечностей и корпуса. Лишь в самом горячечном воображении могла родиться мысль о сходстве призрака с женщиной, которой он некогда был. В воздухе парило создание из теней и отсветов, воспоминание — не более.
