Внизу показалась группа солдат, ведущих собранную на улицах Карробурга толпу голодающих оборванцев.

— О, что это значит? — заинтересовался пфальцграф Иштван Донаньи, щеголеватый претендент на титул пэра Талабекланда, наклонившись в проем между зубцами, чтобы лучше видеть.

— Думаю, его императорское величество задумал какое-то остроумное развлечение! — рассмеялся толстый граф Артур Нульнский.

Густав ван Меерс, простолюдин из Вестерланда, получивший место среди обитателей замка Гогенбах благодаря своему огромному состоянию — богатству, награбленному в Мариенбурге во время вторжения норсов, — помахал несчастным внизу надушенным носовым платком.

— Не самые привлекательные субъекты, — заметил он, стремясь продемонстрировать своим благородным собратьям, что он намного выше этих нищих.

— Что вы собираетесь с ними делать? — спросил фон Кирхоф.

Зная отвращение императора ко всему неприглядному, он не мог понять, зачем Борис собрал перед замком такую оборванную толпу. Его встревожило происходящее, и он позабыл о садистском чувстве юмора, которое иногда проявлял его повелитель.

Император Борис улыбнулся своему Защитнику и снова встретился взглядом с Эрной.

— Что ж, давайте накормим этих несчастных, — сказал он. — Точно так же, как короли тюрингов в древности бросали объедки со стола своим собакам.

Он махнул рукой стражникам внизу, и по его знаку они подтолкнули нескольких простолюдинов вперед, позволяя им приблизиться к стене. Толпа тут же начала жалобно взывать к смотрящим на них сверху вниз дворянам. Фон Кирхоф первым откликнулся на мольбы, потянув руку к подносу и бросив одному из оборванцев кусок копченого угря. Фон Метцгернштейн последовал его примеру с куском фазана. Несколько знатных гостей тоже принялись бросать нищим объедки. Однако Эрна к стене не приблизилась. Она наблюдала за императором Борисом и увидела, как его лицо снова исказилось в ангельской усмешке, свидетельствующей об одолевавшем императора бесе извращенности.

— Друзья! Друзья! — вскричал император, жестом приказывая гостям отойти от стены. — Едва ли это подходящее для вас зрелище! В нем нет театральности. Это ненастоящее представление королей тюрингов. — Он смотрел на голодных простолюдинов, и лицо его продолжало светиться мрачным юмором. — Нельзя, чтобы столь аристократические чувства адресовались жалким нищим. Это оскорбительно. Но если бы нам пришлось кормить бродячих собак… ну какой человек не проявит сострадания к собаке?

Император поднял руку, демонстрируя кусок оленины, и принялся размахивать им на глазах у голодных людей. Он дразнил их, пока один из несчастных не догадался, чего от него ждут. Опустившись на четвереньки, человек заскулил и залаял. Расхохотавшись, Борис швырнул простолюдину оленину.

— Никаких рук, — предупредил он, когда мужчина начал было подниматься с колен. — Будь хорошей собачкой!

Человек замер, из груди у него вырвался отчаянный всхлип. Затем он послушно подполз к мясу и зубами вытащил его из грязи. Император Борис засмеялся и зааплодировал, а затем повернулся к гостям.

— Теперь вы поняли, как следует играть в эту игру? Если они хотят, чтобы их кормили как собак, они должны вести себя как собаки.

Повеление императора заставило самых пресыщенных придворных броситься к слугам, взять пригоршни еды и швырять ее простолюдинам, которые устроили под стеной унизительное представление. Некоторые придворные заколебались, но тоже не остались в стороне от забавы, опасаясь навлечь на себя немилость Бориса. Некоторые делали вид, что наслаждаются жестоким представлением, и тоже бросали «собакам» еду.

Единственный протест выразил доктор Мошнер.

— Ваше императорское величество, я считаю, что неразумно приводить сюда этих людей, — доверительно обратился он к монарху. — Они низкого происхождения. И могут быть разносчиками чумы.

Ангельская улыбка исчезла с лица императора, юмор сменила мрачная суровость.

— В Карробурге нет никакой чумы, — заявил Борис. — Именно поэтому мы перенесли наш двор сюда и оставили этого шельму-простолюдина Крейссига во главе Альтдорфа.

Лекарь вздрогнул от гнева, прозвучавшего в голосе хозяина.

— Прошу простить… я лишь подумал…

Но император Борис уже отошел от него, обратив внимание на принцессу Эрну. Как и доктор, она не принимала участия в жестокой забаве. Император остановился в нескольких шагах от женщины. Холодная улыбка блуждала по его лицу.

— Осторожнее, моя дорогая, — посоветовал император, глядя на нее с нескрываемым неодобрением. — Если вы будете вести себя столь невоспитанно, мы можем подумать, что вам не по вкусу наше общество. — Император кивнул в сторону зубчатых стен, где его подхалимы смеялись и шутили, бросая простолюдинам объедки. — Если вы нас утомите, возможно, нам придется бросить вас собакам.

Альтдорф

Зоммерцайт, 1114

В зале Надворного совета стоял оглушающий гвалт. Со своего места во главе стола Адольф Крейссиг имел возможность в полной мере любоваться воцарившимся бедламом. Он знал, что, несмотря на все возмущение советников, их ярость — не более чем бахвальство. Присутствие тридцати вооруженных кайзеръягеров быстро заставит дворян вспомнить свое место.

Сеньор Ратимир поднялся и хватил свинцовым кубком о стол, пытаясь хоть как-то навести порядок.

— Регент провозглашен! — выкрикнул он, сопровождая сказанное ударами по столу. — Он назначен имперским указом! Его слово — закон!

Граф Хольгвер фон Хааг погрозил Ратимиру кулаком, резко повернулся и указал на самого Крейссига.

— Император узнает об этом, ты, мерзкий плебейский выскочка! Ты не имеешь права…

Крейссиг поднял стоявший перед ним хрустальный кувшин с вином и с силой грохнул его об стол. Полетевшие в членов Надворного совета осколки заставили отшатнуться даже седого герцога Видора. В зале совета воцарилось напряженное молчание.

— Я в своем праве, — рявкнул Крейссиг фон Хаагу и большим пальцем ткнул через плечо на пустой императорский трон на мраморном возвышении. — Все вы были здесь, когда его императорское величество назначил меня регентом Империи. Вас интересует, почему он выбрал меня, а не графа, барона или герцога?

Он позволил своим словам повиснуть в воздухе и наблюдал, как по лицам слушателей пробегает тревога. Не нужно было быть чародеем, чтобы понять: все высокородные задавались этим вопросом каждый день и час, начиная с церемонии в Великом соборе Зигмара.

Крейссиг поднял руку и обвиняюще ткнул пальцем в сидящих вокруг стола мужчин.

— Его императорское величество выбрал меня, потому что он чувствует, что не может доверять вам, дворяне. Князь Альтдорфа был зачинщиком заговора против его величества. Благородные представители Штирланда, Вестерланда и Драквальда присоединились к этому предательству. Граф Мидденхеймский выразил заговору одобрение и поддержку. Высокородный рейксмаршал склонил три четверти имперской армии к государственной измене и разбою! — Губы Крейссига искривились в злобной усмешке. — Нет, я думаю, император одобрит мое решение составить Надворный совет из тех, кого выберу я. — Он откинулся на спинку стула. — Можете протестовать, но знайте, что я восприму это как крамолу и проведу расследование, выявляя зачинщиков. Считаете, ваша преданность выдержит подобную проверку?

— Моя — выдержит, — проворчал герцог Видор.

На нем была черная с золотом форма высшего эшелона имперской армии с вышитым на груди зеленым грифоном, шею отягощала украшенная драгоценными камнями пектораль. Видор уже носил атрибуты рейксмаршала, у него не было лишь имперского перстня-печатки. Крейссиг знал, как страстно вельможа жаждал надеть на палец имперскую печатку.

В то же время Крейссиг знал, что он меньше всего хотел бы видеть его на этом месте. Герцог Видор принадлежал к древнему роду, чья история восходила к эпохе Зигмара. Он воплощал собой аристократию, все ее высокомерие и воспитание, с точки зрения которого простолюдины считались по своему положению чуть ли не ниже животных. В глазах подобных Видору никакие достижения и способности не могли компенсировать недостаток благородства.