Я достал бумажник и отсчитал купюры. Бумага сухо хрустела под пальцами. Внутри осталось всего ничего, считай, на бензин до дома. Не страшно, к концу недели придет выручка с завода, а она исключительно моя. Кто бы знал, что в новой жизни бывший генеральный директор будет так трепетно ждать зарплату.

Вырвав листок из ежедневника, я написал адрес и протянул его вместе с деньгами.

– Здесь вас встретят и разместят. Купи билеты на всех и вылетайте, как только рассчитаетесь с Алехандро. Чем раньше, тем лучше.

Паскаль принял деньги двумя руками и замер. По лицу было видно, что столько наличных разом он не держал давно, если держал вообще.

– А что если я пропаду? – тихо произнёс он. – Вы отдаёте незнакомому человеку несколько тысяч песо и даже расписки не просите.

– Тут ты подпираешь потолок, а со мной пробьешь его, – я смотрел ему прямо в глаза. – Если ты готов разменять несколько тысяч песо на свое будущее, значит я в тебе ошибся.

Пару секунд он сидел молча, потом сглотнул, аккуратно сложил купюры и убрал во внутренний карман, туда же отправился листок с адресом.

– Я вас не подведу.

– Знаю. Иди.

Паскаль выбрался из машины и зашагал к офису. У дверей он обернулся, будто проверял, не растаяли ли мы вместе с его удачей, и скрылся внутри.

Хавьер тронулся с места. Как говорил один усатый деятель из моего прошлого мира, кадры решают всё. До обеда оставалось время, и я велел ехать обратно через центр.

Эмеральд‑Тауэр вырос справа, семьдесят семь этажей стекла и стали, и я передумал ехать домой. Где‑то там, на сорок первом, сидит отцовская «Периодика», занимая целый этаж. Газету я до сих пор видел лишь в виде цифр в отчётах и стопки свежих номеров на столе у Тайрона. Стало интересно взглянуть на семейное дело изнутри, раз уж судьба сама подвезла к порогу.

– Планы меняются, – я тронул Хавьера за плечо. – К башне.

Телохранитель молча перестроился, и через пару минут машина нырнула в тень высотки.

В холле после уличного пекла стояла кондиционированная прохлада. Мрамор, бронза, приглушенный свет, у турникетов охрана в тёмной форме.

Я протянул паспорт. Книжица раскрылась на странице с тисненым быком, и охранник заметно подобрался.

У простого гражданина бык стальной, у зажиточного серебряный, а золотую печать выдают элите из корпоратов. Удобная система, весь твой вес в обществе читается с одного разворота, и никаких лишних вопросов.

– Прошу, сеньор дэ Фуэго, – турникет щелкнул, пропуская меня внутрь.

Хавьера я оставил внизу, таскать его по редакции смысла не видел. Скоростной лифт рванул вверх так, что заложило уши, табло над дверями торопливо отщёлкивало десятки.

На сорок первом двери разъехались, и меня встретила латунная вывеска «Периодики» во всю стену.

За стойкой ресепшена сидела молоденькая секретарша, ухоженная, в строгой блузке, вокруг неё висело облако цветочного парфюма. Увидев меня, девушка напряглась, улыбка вышла натянутой, как бельевая верёвка.

– Добрый день, сеньор… Виктор. Рады вас видеть.

Рука её уже лежала на проводном телефоне. Я ещё не успел отойти от стойки, а диск затрещал, накручивая чей‑то номер. Докладывает. Интересно, кому именно и что велено докладывать при моём появлении.

Дальше начинался опен‑спейс. Под ногами пружинил мягкий ковролин, глушащий шаги, в воздухе мешались запахи бумаги, свежей типографской краски. Стрекотали клавиатуры, перекликались телефонные звуки, над перегородками плыл ровный рабочий гул. Кабинеты начальства тоже были из стекла и стали, и сидели они там, такие важные, как рыбки в аквариуме, обложившись кипами бумаг. Кое‑кто дымил сигарой, и дым слоился под потолком, расплющиваясь о прозрачные стены.

Я шёл не спеша. Кабинет главного редактора с именной табличкой, за ним юристы, менеджер по подбору персонала, пара кухонек, где булькали кулеры и гудели холодильники. Люди здоровались, кто кивком, кто вполголоса, но в лицах сквозила настороженность. Репутация прежнего Виктора бежала впереди меня, как дурной запах. Что же ты тут устраивал, дружок, что взрослые мужики провожают тебя взглядом до угла?

Долго гадать не пришлось. Из глубины этажа ко мне уже спешил Джозеф, а рядом семенила секретарша с ресепшена и виновато что‑то ему втолковывала на ходу.

– Виктор! – зло выдохнул он, подходя.

Та тут же испарилась, проскользнув мимо в одном ей известном направлении, видимо, спешила назад на пост.

– Что ты здесь делаешь?

– Соскучился по семейному делу.

– Мне хватает тебя дома, на Корсе, еще и тут, ты везде, – кипел Джозеф.

– Я у тебя в голове, – серьезно глядя ему в глаза, проговорил я.

– Сейчас не до шуток, у тебя какое‑то дело? – он тут же сам ответил на свой вопрос. – Хотя, какие у тебя дела. Пришел за статьей для дэ Леона? Будь я на месте отца, отправил бы тебя назад в Корсу за такие финты.

– Но ты не на его месте, – я склонил голову набок и зевнул. – Почему я тебя так раздражаю, братец? Не объяснишь?

– Нет, – коротко отрезал Джозеф.

– Жаль, – я покачал головой. – Думал мы решим все наши разногласия и подружимся.

– Правда думаешь, что такое возможно? – съязвил он.

– Нет, – честно признал я. – Ты слишком закомплексованный и эгоистичный придурок.

– Что ты сейчас сказал? – опешил Джозеф.

– Я где‑то ошибся? – полюбопытствовал я. – Я не наследник, не угрожаю твоему положению, ничего не прошу, а ты реагируешь на меня так, словно я украл твоего игрушечного пони.

– Убирайся, Виктор, – юмора он не разделял. – Тебе здесь не рады.

– Я все еще часть семьи, – я нахально оглядел офис. – Я уйду тогда, когда удовлетворю свое любопытство. Давно здесь не был понимаешь ли. Не проведешь экскурсию по собственным владениям?

– Да ты совсем оборзел, щенок? – Джозеф остервенело крутил головой, словно желал выйти из сна, в котором застрял.

– Всетаки пони, – многозначительно кивнул я. – Хочешь, я куплю тебе такой же, но конечно же лучше?

– Я проведу экскурсию и ты свалишь? – он устало потёр глаза.

– Честное пионерское, – я поднял ладонь, будто давал клятву.

– Пионерское? Что это?

– Не что, а кто, – поправил я. – Не забивай голову, тебя бы все равно туда не приняли.

Джозеф бросил попытки понять младшего и повёл по этажу. Я шагал следом и слушал. Новостной отдел, рекламный, вёрстка, корректоры, распространение по провинциям и мелким городам, архив с подшивками за тридцать лет. Брат перечислял отделы и объяснял, чем каждый занимается, сыпал цифрами тиражей и сроками сдачи номера, ни разу не сбившись. Джозеф конечно мудак, но дело свое знает.

Круг замкнулся, и мы вернулись к ресепшену.

– Карла придет с минуты на минуту, тебе пора, – Джозеф взглянул на часы на руке.

– Ну, всё, как и договаривались, я ухожу, – упираться я не стал. – И спрячь эту малышку, – я кивнул в сторону секретарши за стойкой, – подальше.

– Это еще зачем?

– Карла обидится, – пояснил я. – У девушек острое обоняние.

– И к чему ты это?

– Джо, братец, – я по очереди указал пальцами на него, затем на девушку. – Либо ты начал пользоваться её цветочными ароматами, либо вот она пользуется твоими. В любом случае, разит от вас слишком уж одинаково, никакой девушке это не понравится. Голову Карлы посетят такие же мысли, какие посетили мою… А именно, о том, что ты зажимаешь…

– Не продолжай, – Джозеф принюхался к собственному рукаву. – И не пахнет от меня совсем никакими цветочными ароматами.

– Как скажешь, братец, как скажешь, – я развернулся и зашагал к лифту.

Время в редакции я провёл отлично.

В поместье я вернулся к обеду, как и обещал отцу. Подъездную аллею заставили фургонами поставщиков, у дальнего входа разгружали ящики с вином, и бутылки глухо постукивали друг о друга. Дом гудел. Из кухни тянуло запечённым мясом и карамелью, в зале двигали мебель и звенело стекло, садовники подравнивали и без того безупречные кусты. На террасе настраивали инструменты, скрипка коротко взвизгивала и умолкала на полузвуке.