Может быть, эти штуковины — всего лишь устройства слежения, а это уже достаточно плохо, но Вида не может исключить и того, что некоторые из них выполняют иную функцию. Если в кардиорегистратор, который едва больше леденца от боли в горле, удаётся уместить столько данных и телеметрических возможностей, то почему бы предмету сходного размера не содержать начинку умной пули с низкой начальной скоростью? Заряд взрывчатки. Крошечный детонатор. Технологию, которой не нужен стрелок и которая сама наводит снаряд на цель по какому-то странному биологическому магнетизму.
Нет. Смертоносность пули определяется её скоростью, пробивной силой и деформацией внутри цели; никакой взрывчатки она не несёт. Эти штуковины не врезаются в неё, а лишь прилипают к ней. И они слишком малы, чтобы вместить смертельное количество C-4 или чего-то подобного.
Если только… Если половина из сорока с лишним штуковин, облепивших её, — это умные пули, и даже если каждая способна нанести лишь небольшую рану, всё равно от такого количества попаданий она может лишиться возможности двигаться и даже истечь кровью.
Научная фантастика. Пытаясь вывернуть и отодрать штуковины от куртки, Вида пугает саму себя научной фантастикой. Да, хорошо, но ведь мир и стал научно-фантастическим — спутники слежения, лазеры, гиперзвуковые ядерные ракеты, виртуальная реальность, дизайнерские младенцы, смартфоны, стремительно превратившиеся в суперкомпьютеры, искусственный интеллект. Технологический прогресс ускорился так резко, что учёные и инженеры в своей слишком человеческой гордыне и жадности почти не думают о тёмных возможностях даже самых ярких и блестящих новых сил, которыми они овладевают, новых игрушек, которые создают, и новых социальных теорий, которые продвигают. Любой прогресс объявляют безусловным благом, хотя история полна доказательств, что это не так. Те, кто, подобно Виде, держались здравого смысла, всё чаще тревожатся — охваченные беспокойством, почти переходящим в ужас, — что растущая мощь технологий уже вышла за пределы человеческой способности точно оценить её воздействие и удержать под контролем, что мы сами — безрассудные орудия собственного уничтожения.
Когда грохот вертолёта начинает затихать, она срывает четыре штуковины и бросает их на низкий каменный выступ, плоский, как стол, и колотит по ним камнем, но пятая прилипает к её большому пальцу правой руки с тем же упрямством, с каким прежде держалась за куртку. Вида не из тех, кто легко поддаётся страху; однако раздражение перерастает у неё в яростное смятение, когда ей не удаётся стряхнуть или содрать эту дрянь. Поисковые собаки приближаются, вместе с ними — мужчины с винтовками, а до остова разбившегося самолёта, где она спрятала всё необходимое, чтобы пережить предстоящее столкновение, ей ещё целая миля.
Она отстёгивает рюкзак и сбрасывает его с плеч. К нему прилепились десять или двенадцать штуковин. Четыре сидят на её бейсболке, и она швыряет её прочь, в деревья. Сердце колотится, дыхание частое и поверхностное; она снимает куртку и тоже отбрасывает.
Вертолёт не возвращается. Очевидно, они знают, что её пометили. Подобно тому как кардиолог вызывает данные пациента из Medtronic, убийцы, идущие по её следу, теперь знают о ней всё, что им нужно, только цель у них не сохранить жизнь, а отнять её.
Четыре устройства прилепились к её джинсам. Она выдёргивает нож из ножен на левом бедре. Ведёт бритвенно-острым лезвием вдоль штанины. Сбривает тонкий пушок денима. Поддевает штуковину с ткани, но теперь та прилипает к ножу. Она прижимает лезвие к плоскому камню и колотит по упрямому заусенцу камнем, пока тот не вминается и не отваливается, как техноклещ. Вскоре она расправляется с тремя оставшимися, а заодно ещё и с одной, сидевшей на левом туристическом ботинке.
Лес за её спиной уходит вниз, в многослойные тени, и в нём почти не заметно, что утро родилось уже давно и теперь вошло в зрелую силу. Стайка западных танагр с жёлтыми грудками мелькает в полосе света; мягкие посвисты их переклички звучат, как музыкальная беседа эльфов в этом готическом лесу. Ниже, в другой узкой полоске солнца, возникает фигура куда более зловещая, чем птицы: крупный мужчина, тяжело карабкающийся вверх, ещё недостаточно близко, чтобы представлять непосредственную угрозу, но уверенный, где именно найдёт то, что ищет, — а затем за ним появляется и второй.
Вида уходит из виду и прижимается спиной к стволу дерева. Она проводит лезвием ножа по штуковине, прилипшей к её руке. Хотя нож достаточно острый, чтобы царапать камень, режущая кромка не оставляет на устройстве ни следа, что наводит на мысль: тонкая капсула сделана из сплава прочнее стали.
Глубоко вдохнув и задержав дыхание, она прижимает лезвие к большому пальцу и заводит его под штуковину, пытаясь отодрать её так же, как соскоблила другие с джинсов. Какая бы сила ни удерживала предмет на ней, её разрушает горячая вспышка боли. Вместе с двумя слоями кожи капсула падает на землю, а большой палец темнеет от глянцевой плёнки крови, которая собирается в струйку и начинает стекать к запястью.
Не осознавая, что делает, она убирает нож в ножны, отходит от дерева на несколько шагов и опускается на колени перед низким кустиком с тёмно-зелёными листьями. Хотя названия многих растений ей известны, это ей незнакомо. Она вовсе не знаток гомеопатии, когда дело касается того, что предлагает природная аптека, и всё же срывает лист со стебля, оборачивает им ссаднённый большой палец и прижимает левой рукой, словно нисколько не сомневается, каким будет эффект. Её волосы теперь тоже стали проблемой; в них запутались штуковины, но задерживаться здесь, чтобы разбираться с ними, она не смеет: погоня всё ближе. Она вновь оказывается на ногах и быстро идёт вверх по склону, на юго-юго-восток, не по натоптанной тропе и даже не ища её, уверенная, что не заблудится. Самодельная повязка не отлипает от ссадины; напротив, какое-то вещество в листе, по-видимому, соединяется с её кровью, унимает боль и образует свёртывающийся пластырь, который очень скоро останавливает кровотечение.
Её тайное знание, до сих пор не узнанное ею самой, — лишь следствие её Становления. Хотя она не язычница, каким-то образом, которого не понимает, в ней расцветает сила мифа, которому тысячи лет. Древние греки говорили об Артемиде, богине луны и охоты, защитнице женщин и Природы, а ранние римляне называли её Дианой. Никакой такой богини никогда не существовало, и всё же идея такой фигуры обладает силой, которую не способны стереть ни время, ни смена цивилизаций; силой, дошедшей сквозь века до лишившейся матери дочери полицейского, убитого, когда девочке было всего пять лет. В это время кризиса Природе и её созданиям, которым грозит беда, нужен защитник, и какая-то таинственная сущность избрала Виду, чтобы она противостояла разрушителям вроде Терренса Бошварка.
Пока она бежит сквозь лес с такой скоростью, какой прежде никогда не достигала, мчась, как олень, ни разу не оступившись, не чувствуя слабости ни в мышцах, ни в костях, она дышит не тяжелее, чем если бы сидела в кресле на своём крыльце, и сердце не надрывается. Она спрашивает себя, не теряет ли рассудок, но её новая ловкость и выносливость, а также инстинктивное ощущение того, где она находится в этой глуши и куда должна идти, кажутся свидетельством не расстройства, а устойчивости, не безумия, а первородной мудрости.
Мужчины, идущие за ней, так презирают женщин, что ждут, что они быстро её нагонят, легко одолеют и с удовольствием уничтожат. Её намерение состояло в том, чтобы увести их глубоко в эти горы, по извилистому пути, изматывая и запутывая, пока физическая усталость и нервное истощение не сделают их менее бдительными, а значит — настолько уязвимыми, насколько они вообще могут стать. Но последние события требуют изменить план. Ей нужно добраться до разбившегося самолёта, который она превратила в оружейный склад, и разделаться с врагами раньше, а не позже.
Вида вырывается из-под деревьев и достигает залитого солнцем гребня хребта. Ярко-синие цветы Gentiana verna ковром покрывают плодородную землю между лежачими каменными глыбами.
