Облегчение настолько сильное, что у меня перехватывает дыхание и кружится голова, как будто я вот-вот упаду в обморок. Перед глазами всё плывёт от новых слёз, я пытаюсь подойти к нему, но ноги меня не слушаются. Я едва не падаю, но Ромео успевает меня подхватить.

— Спокойно, — говорит он, поддерживая меня. — Тебе нужно присесть. Сегодня ты пережила настоящий ад.

— Мне нужно с ни поговорить. — Мой голос срывается. — Пожалуйста. Мне нужно...

— Через минуту. — Врач резко смотрит на меня, впервые полностью сосредоточившись на мне. — Сначала нужно его уложить. А вас нужно осмотреть. Вы вся в крови, вы пережили серьёзную травму, и вы беременны. Мне нужно убедиться, что с вами и ребёнком всё в порядке.

Мысль о ребёнке возвращает меня к реальности. Ромео ведёт меня в соседнюю комнату, спальню, и я сажусь, пока врач измеряет мне давление, пульс и осторожно ощупывает живот.

— Схватки? — Спрашивает он. — Кровотечение? Боль?

— Нет. Ничего такого. Просто... я просто устала. — Мне кажется, что я вот-вот упаду в обморок. Адреналиновый всплеск выжал из меня все силы, и мне хочется проспать целый год. Но я не знаю, смогу ли вообще заснуть, пока не буду уверена, что Лука очнётся.

Врач просит меня лечь на кушетку и возвращается с портативным аппаратом УЗИ. Я смотрю в потолок, пока он меня осматривает, и чувствую, как тревога охватывает всё моё тело. Я стараюсь не думать о том визите, когда Лука впервые услышал сердцебиение нашего малыша, иначе я снова расплачусь.

Наконец врач отступает.

— Сердцебиение сильное и регулярное, — говорит он, и его лицо слегка смягчается. — Никаких признаков патологии. Вам с малышом сегодня очень повезло.

Повезло. Это слово кажется абсурдным, учитывая обстоятельства, но я понимаю, что он имеет в виду. Мы выжили… все трое. По крайней мере, пока.

— Можно мне его увидеть? — Мой голос звучит очень тихо и устало. — Пожалуйста?

Врач кивает, и Ромео помогает мне встать с кровати, поддерживая меня, когда ноги снова подкашиваются. Вместе они ведут меня в другую комнату, где на кровати лежит Лука, подключённый к капельницам и мониторам. Его лицо теперь чистое, кровь и грязь смыты, а грудь поднимается и опускается в глубоком, ровном ритме медикаментозного сна.

Мне кажется, что ноги едва держат меня, когда я подхожу к нему, но, опустившись на стул, который пододвинул для меня Ромео, и взяв его за руку, я чувствую, что его пальцы тёплые. Они больше не липкие и не холодные, и это хороший знак.

— Он проспит несколько часов, — говорит доктор откуда-то из-за моей спины. — Анестезия подействует не сразу, а его организму нужен отдых, чтобы начать восстанавливаться. Вам тоже стоит немного поспать.

— Я останусь здесь. — Я не отрываю взгляда от лица Луки, когда говорю это. — Я его не брошу.

Пауза, а затем Ромео говорит:

— Я попрошу кого-нибудь принести тебе чистую одежду. И еду. Тебе нужно что-нибудь съесть.

Я киваю, хотя от одной мысли о еде меня тошнит. Но он прав — мне нужно заботиться о себе и беречь силы хотя бы ради ребёнка. Лука бы этого хотел. Он бы настоял на этом, будь он в сознании. Он заботился обо мне, даже когда злился на меня.

От этой мысли мне снова хочется плакать.

Комната пустеет, пока не остаёмся только я, Лука и поднос с едой, который Ромео попросил кого-то принести мне. Я встала ровно настолько, чтобы привести себя в порядок и переодеться в соседней ванной, и теперь, сидя рядом с Лукой, я стараюсь есть.

В основном я просто держу его за руку. Я смотрю на неё, вспоминая, какие ощущения испытывала, когда он прикасался ко мне, как я была поражена противоречивостью этого человека, который мог использовать эти руки для крови и насилия, а мог доставлять мне такое удовольствие.

Это противоречие — жестокость и его близость с Ромео, преданность и кровопролитие — всегда влекло меня к нему. Эти руки причиняли людям боль, убивали ради моей семьи, касались меня со страстью и гневом... и, может быть, однажды, если у нас будет ещё один шанс, они коснутся меня с любовью.

Но сначала ему нужно поправиться.

— Ты пришёл за мной, — шепчу я в тишине, поглаживая большим пальцем тыльную сторону его ладони. — Ты пришёл, зная, что можешь погибнуть, но всё равно пришёл. Ты заслонил меня от пули.

Я жду ответа, но он молчит. Я остаюсь наедине со своими мыслями и осознанием того, что произошло сегодня.

Он мог погибнуть.

Осознание этого факта обрушивается на меня, и у меня снова перехватывает дыхание. Пуля могла задеть что-то жизненно важное, что не удалось бы быстро восстановить. Алессандро мог целиться ему в голову, а не в грудь. Любая из дюжины переменных могла измениться, и Лука был бы сейчас мёртв, а не спал бы спокойно в этой постели.

По моим щекам катятся слёзы, и я даже не пытаюсь их вытереть. Здесь нет никого, кто мог бы увидеть или осудить мой нервный срыв, пока я жду мужчину, который, возможно, до сих пор не хочет, проснуться и увидеть, что я не бросила его.

— Мне так жаль, — шепчу я, хотя он меня не слышит, хотя мы столько раз проходили через это, что уже должны были досконально изучить друг друга. — Прости за всю ложь, обман и все решения, которые я принимала, причиняя тебе боль. Я была в отчаянии, напугана и так сильно в тебя влюблена, что не могла ясно мыслить. Но это не оправдание. Это просто... правда.

Монитор монотонно пищит, в комнате тихо. Я не двигаюсь. Не могу. Не могу встать и уйти, пока не увижу что-то, что даст мне уверенность, что он не умрёт, пока меня нет.

— Я здесь, — шепчу я. — Я здесь, Лука. И я никуда не уйду.

Его пальцы подрагивают в моих, и я задерживаю дыхание, с надеждой, о существовании которой даже не подозревала, ожидая, что будет дальше. Может быть, мы не обречены. Может быть, человек, который рискнул всем, чтобы спасти меня, который принял пулю, предназначенную для меня... может быть, этот человек найдёт способ простить девушку, которая солгала ему от отчаяния и страха.

Может быть, мы сможем что-то собрать из этих обломков... Может быть...

Я цепляюсь за эту мысль, как за спасательный круг, и жду, когда он очнётся и скажет, может ли это «может быть» стать уверенностью.

ЛУКА

Мне кажется, что я прихожу в себя урывками.

Я слышу писк мониторов и чувствую в воздухе больничный запах. Тупая боль в боку говорит о том, что я жив, несмотря на всё, что должно было меня убить. Но прежде чем я открываю глаза и полностью выныриваю из тумана анестезии и обезболивающих, я чувствую что-то ещё: тепло чьей-то руки, обхватившей мою, маленькие пальцы, переплетённые с моими.

Я медленно открываю глаза, щурясь от мягкого света, и первое, что я вижу... это Джулию.

Она спит в кресле рядом с моей кроватью, неловко изогнувшись в мою сторону. Её лицо слегка повёрнуто к нашим сцепленным рукам, лежащим на кровати, и даже во сне я вижу, что она очень устала. Под глазами у неё тёмные круги, она бледна, лицо мокрое от слёз, как будто она проплакала всю ночь.

Я вижу, что другая её рука лежит на животе, и от этого жеста меня внезапно переполняют эмоции.

С нашим ребёнком всё должно быть в порядке. Ребёнок, зачатый в обмане и тоске, которого я сначала пытался не замечать, а потом уже не мог. Я не хотел ребёнка, а теперь…

Теперь я могу думать только о том, что хочу их обоих, и жалею, что не сказал об этом раньше.

Прошлой ночью я мог потерять их обоих. Эта мысль причиняет физическую боль, которая сильнее, чем рана в боку, сильнее, чем любая другая рана, которую я получил за годы насилия и кровопролития. Если бы Алессандро прицелился лучше, если бы я на секунду замешкался, их обоих не стало бы. Джулия была бы мертва, и у нашего ребёнка не было бы шанса на жизнь. Я бы провёл остаток жизни, зная, что не смог защитить единственное, что когда-либо было для меня по-настоящему важным.

Осознание этого давит на меня тяжким грузом, который я буду нести вечно: я был абсолютным идиотом.