— Я здесь, — говорю я ему, обхватив его лицо руками и стараясь не думать о том, что означает то, что его глаза закрылись. — Я здесь, Лука. С тобой всё будет в порядке. С тобой всё должно быть в порядке. Ты меня слышишь? Ты не можешь умереть.

Слова застревают у меня в горле, я задыхаюсь. Мне так много нужно сказать, но нет времени. Его кожа бледнеет под слоем крови и грязи, а дыхание с каждой секундой становится всё более прерывистым.

Ромео и ещё один солдат поднимают Луку. Я с трудом поднимаюсь на ноги, они так трясутся, что я едва не падаю, и иду за ними, пока они несут Луку через склад к выходу.

Ночной воздух кажется свежим и чистым, несмотря на то, что мы находимся рядом с доками, после душного, наполненного дымом склада. Я дрожу, пока мы идём к чёрному внедорожнику с заведённым двигателем и открытой задней дверью.

Несмотря на спешку, они аккуратно усаживают Луку на заднее сиденье, и я сажусь рядом с ним. Его голова оказывается у меня на коленях, кровь пропитывает мою испорченную одежду, и я прижимаю руки к импровизированному бинту, обёрнутому вокруг его торса, пытаясь остановить кровотечение, хотя понятия не имею, правильно ли я делаю.

Мне хочется разрыдаться от отчаяния: я могу безупречно организовать званый ужин, но не знаю, как спасти жизнь любимого человека.

Ромео садится на переднее пассажирское сиденье и начинает отдавать указания водителю. Склад остаётся позади, а мы мчимся по улицам, которые в этот час почти пусты. Город проносится мимо в размытом свете уличных фонарей, а я не могу отвести взгляд от лица Луки, ловя каждое изменение в его дыхании, каждое движение его век.

— Останься со мной, — снова и снова шепчу я, и эти слова превращаются в мантру. — Пожалуйста, Лука. Пожалуйста, останься со мной. Ты мне нужен. Ты нужен ребёнку. Ты не можешь нас бросить. Не сейчас.

Мне кажется, что его рука касается моей, но я знаю, что, скорее всего, не так. Он без сознания, и я не знаю, придёт ли он в себя. У меня такое чувство, будто сердце вот-вот разорвётся.

Дорога занимает двадцать минут, и каждая секунда растягивается на часы, усугубляемые всё более поверхностным дыханием Луки и теплом его крови, растекающимся по моим рукам. К тому времени, как мы подъезжаем к неприметному дому из бурого песчаника в незнакомом мне районе, всё моё тело дрожит от адреналина и ужаса.

Дверь открывается ещё до того, как мы полностью останавливаемся у тротуара, и на пороге появляется мужчина лет шестидесяти с седыми волосами и пронзительным взглядом. Он уже надевает латексные перчатки. За его спиной внутреннее пространство дома освещено, как операционная, и я вижу медицинское оборудование, которое выглядит слишком сложным для жилого помещения.

— Огнестрельное ранение в левый бок, — говорит Ромео, когда они с водителем вытаскивают Луку из машины. — Пуля попала в него минут двадцать назад. Он потерял много крови.

Врач кивает и жестом показывает нам на дом.

— Отнесите его в дальнюю комнату. Быстро.

Я едва переставляю ноги, покрытые кровью Луки. В доме тепло и пахнет антисептиком, а комната, в которую его заносят, превращена в подобие операционной: здесь есть операционный стол, мониторы и оборудование, назначение которого я не могу определить. Луку укладывают на стол, и врач тут же снимает импровизированную повязку, обнажая рану. Она хуже, чем я себе представляла: рваная дыра в боку, из которой всё ещё медленно сочится кровь, края рваные и воспалённые. От этого зрелища у меня темнеет в глазах и подступает тошнота.

— Пуля всё ещё там, — говорит врач, осматривая рану. — Похоже, она не задела важные органы. Но он потерял много крови, и мне нужно вскрыть рану, чтобы оценить внутренние повреждения и извлечь пулю.

— Будет ли он... — мой голос срывается, и мне приходится сглотнуть, прежде чем я могу продолжить. — Будет ли он жить?

Врач впервые смотрит на меня нейтральным взглядом.

— Не буду вас обманывать, он в тяжёлом состоянии. Но рана не смертельна, если действовать быстро. Мне нужно немедленно подготовить его к операции. — Он поворачивается к Ромео. — Уведи её отсюда. Ей не стоит этого видеть.

— Нет. — Я с трудом выдавливаю из себя это слово, внезапно испугавшись, что меня заставят уйти и я больше никогда его не увижу. — Я его не брошу.

— Мисс, это будет...

— Мне всё равно, как это будет. — Я подхожу ближе к столу, к Луке, и беру его за руку. Его кожа холодная и влажная, а дыхание такое прерывистое, что мне приходится следить за его грудной клеткой, чтобы убедиться, что он ещё дышит. — Я не уйду. Я останусь здесь.

Врач смотрит на Ромео, тот слегка качает головой.

— Пусть остаётся. Только не мешай.

— Хорошо. — По тону врача понятно, что он не согласен, но он не спорит. Вместо этого он поворачивается к женщине, которую я раньше не замечала, и начинает давать указания по поводу анестезии и инструментов.

Они работают вокруг меня, готовя Луку к операции с такой скоростью, будто уже делали это для нашей семьи… Наверное, много раз. В его руку вставляют капельницу, и женщина срезает с него остатки одежды, обнажая все раны.

Я ещё раз хватаю его за руку, прежде чем Ромео оттаскивает меня от стола. Сердце бешено колотится в груди.

— Ты не можешь умереть, — отчаянно шепчу я. — Ты слышишь меня, Лука? Ты не можешь меня бросить. Прости меня за всё. Я знаю, ты говорил, что не хочешь этого слышать, но это правда. И я как-нибудь заглажу свою вину. Мы во всём разберёмся. Даже если нет, ты не можешь умереть. Я люблю тебя, и даже если ты меня не любишь, даже если ты никогда меня не простишь, я не могу отпустить тебя вот так.

Его веки трепещут, и как раз в тот момент, когда женщина вводит ему в другую руку капельницу с успокоительным, я слышу хриплый шёпот, в котором отчётливо различаю своё имя, слетающее с его едва шевелящихся губ.

— Джулия.

Моё имя. Он произнёс моё имя.

Из меня вырывается всхлип, и внезапно рядом оказывается Ромео, он кладёт руки мне на плечи и пытается оттащить меня от стола.

— Тебе нужно отойти, — говорит он мягким, но решительным голосом. — Дай им поработать.

— Нет. — Я пытаюсь вырваться, но он сильнее меня. Он уже оттаскивает меня от Луки, от стола. — Нет, мне нужно… он назвал моё имя. Он знает, что я здесь. Я не могу его бросить…

— Ты его не бросишь. — Ромео обнимает меня сзади, не давая сдвинуться с места, пока я пытаюсь вырваться. — Ты просто дашь им возможность спасти его. Вот и всё. Просто не мешай.

Я тут же сдаюсь, и падаю на грудь Ромео, мои ноги полностью подкашиваются. Он поддерживает меня, и я чувствую его напряжение по напряженным плечам. Он тоже напуган... напуган за своего лучшего друга, за меня.

— С ним всё будет в порядке, — тихо, почти шёпотом, говорит Ромео. Я не знаю, кого он пытается убедить — себя или меня. — Доктор хороший. Лучший. Он спасал людей, которые были в худшем состоянии, чем он.

Я хочу ему верить. Но я вижу кровь, слышу, как торопливо доктор просит инструменты, аспиратор и ещё что-то, чего я не понимаю, и всё, о чём я могу думать... это что во всём виновата я.

Если бы я не создала Валентину, если бы я не солгала, если бы я не забеременела и не вынудила его жениться на мне, Луки не было бы на том складе. Он бы не встал между мной и пистолетом Алессандро. Он бы не лежал сейчас на операционном столе, борясь за свою жизнь, пока врач пытается исправить последствия моего выбора.

Меня накрывает новая волна рыданий, сотрясающая всё тело с такой силой, что я не могу ни дышать, ни думать, ни делать ничего, кроме как плакать и смотреть, как единственный мужчина, которого я когда-либо любила, висит на волоске между жизнью и смертью.

И всё это время мой брат поддерживает меня, его объятия успокаивают, пока мы ждём, и ждём... Наконец, доктор отходит от стола, снимая окровавленные перчатки.

— Он стабилен, — говорит он на выдохе. — Пуля не задела жизненно важные органы — задела ребро, но не более того. Я удалил её, восстановил повреждённые ткани и остановил кровотечение. Ему потребуется много времени на восстановление, и всегда есть риск инфицирования, но, если не возникнет осложнений, он полностью поправится.