Он проходит мимо меня к двери, и я, не раздумывая, протягиваю руку и хватаю его за локоть.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Пожалуйста, не ненавидь меня.

Он останавливается. На мгновение мне кажется, что в его глазах мелькает что-то, то ли боль, то ли сожаление, то ли отголосок того, что у нас было. Но потом это исчезает, и его взгляд снова становится невыносимо холодным.

— Я не испытываю к тебе ненависти, — тихо говорит он, и почему-то это ещё хуже, чем если бы он её испытывал. — Я больше ничего к тебе не чувствую. И именно так всё и должно быть. — Он высвобождает руку и выходит, оставив меня одну в отдельной комнате, и тяжесть его слов давит на меня так, что я едва могу дышать.

Дни перед свадьбой сливаются в кошмар, от которого я не могу очнуться.

Я пытаюсь поговорить с Лукой, пытаюсь найти момент, когда мы останемся наедине, когда я смогу что-то объяснить или извиниться и как-то его успокоить. Но он избегает меня с ловкостью, граничащей со сверхъестественной. Он всегда занят, когда я рядом, всегда выходит из комнаты, как только я вхожу, и всегда, всегда находит повод быть где-то в другом месте.

Когда избежать общения невозможно, когда мы вынуждены находиться в одном помещении, чтобы спланировать свадьбу, устроить семейный ужин или пройти через бесконечную череду приготовлений, которые сопровождают бракосочетание в семье Сирес, он холоден и доводит меня до белого каления своей вежливостью.

Он отвечает на вопросы, используя минимум слов, и смотрит на меня только в случае крайней необходимости. Он обращается со мной как с деловым партнёром, с которым вынужден работать, а не как с женщиной, которая носит его ребёнка.

Не как к той, с кем он трахался, занимался любовью и делал всё, что между ними, и той которой он касался со страстью, вожделением и нежностью в зависимости от того, какая ночь была на дворе. Как будто всё это исчезло, и от мужчины, который когда-то поглощал меня, осталась лишь оболочка. Как будто теперь я поглотила его.

Организатор свадьбы расспрашивает нас о наших предпочтениях — цветах, музыке, первом танце, и Лука во всём полагается на меня, сухо отвечая:

— Всё, что захочет Джулия, подойдёт. — Ему явно всё равно. Для него это не имеет значения, потому что свадьба, всего лишь формальность, юридическое требование, не имеющее ничего общего с любовью или с тем, что обычно символизируют свадьбы.

Он делает это, чтобы спасти свою жизнь и остатки репутации моей семьи. Всё это не для меня и не для нас.

Ромео пытается вмешаться, но Лука каждый раз вежливо, но твёрдо отказывает ему.

— Нам нечего обсуждать, — говорит он, повторяя эти слова каждый раз, когда Ромео пытается заговорить. — Мы оба знаем, что это такое. Нет смысла притворяться, что это не так.

Проходят дни, приближается свадьба. Расстояние между нами увеличивается, и кажется, что мы стоим по разные стороны каньона, который не перебраться. Я лежу без сна по ночам, прижав руку к животу, где растёт новая жизнь — ребёнок, который родится в этой катастрофе и будет расти с родителями, которые едва выносят друг друга.

Я думаю о том, какой матерью я буду, какую жизнь смогу дать этому ребёнку, если даже не могу наладить свою собственную.

Всё кажется безнадёжным. Я хочу всё исправить, хочу, чтобы Лука знал, как мне жаль, но он не хочет ничего слышать.

И, похоже, что бы я ни сказала и ни сделала, это ничего не изменит.

ЛУКА

Единственное, что может спасти мою разбитую жизнь, это с головой уйти в работу. И это то, что я делаю. И благодаря Джулии, в этом нет недостатка.

Я сплю так мало, как только могу физически. Я всё пытаюсь понять, как мне пережить следующие семьдесят лет в браке с женщиной, на которую сейчас невыносимо смотреть.

Когда я лежу в постели один, я всё равно не могу уснуть, все мои мысли о тех ночах в клубе с Джулией и о той ночи, когда я узнал правду. Я то испытываю болезненное возбуждение, то злюсь, то испытываю смешанные чувства. Я даже не могу, чёрт возьми, подрочить, не думая о ней, так что я просто существую в подвешенном состоянии между яростью и неудовлетворенной похотью.

Моё тело по-прежнему жаждет её, и я провожу с ней больше времени, чем когда-либо, но всё, что я могу к ней испытывать, — это гнев, такой глубокий, что он, кажется, въелся в меня до мозга костей.

Последствия того, что она сделала, он вышел далеко за рамки моих собственных чувств.

После выхода новости наступает кратковременное затишье перед бурей. Ходят слухи, по крайней мере так мне говорят, и поначалу всё внимание приковано к ним. Но затем эта новость распространяется среди небольших семей, и, когда проходит какое-то время, последствия начинают становиться очевидными.

Примерно через неделю после объявления о начале операции некоторые из наших людей возвращаются с сообщениями о том, что им не выплачивают деньги за работу. Вместо того чтобы неукоснительно следовать безупречному графику, которого они придерживались годами из-за угрозы, которую семья Сирес представляла для тех, кто не выполнял свои обязательства, наших людей отправляют восвояси с обещаниями, что деньги скоро будут выплачены.

Данте приходит в ярость, когда узнает об этом.

— Я хочу, чтобы это послужило уроком, — говорит он нам с Ромео в своём кабинете, когда ему сообщают эту новость. — Я хочу, чтобы этот человек был мёртв. Я хочу, чтобы всё было сделано так, чтобы остальные не вздумали испытывать моё терпение. Займитесь этим вы двое. Я не доверяю никому другому в том, что касается правильности исполнения.

Дело не только в доверии, и я прекрасно это понимаю. Он заставляет меня лицом к лицу столкнуться с последствиями того, что происходит. Мне придётся в буквальном смысле обагрить руки кровью, и хотя в прошлом я уже не раз проливал кровь ради семьи Сирес, сейчас всё по-другому. Эта кровь льётся из-за решений Джулии, её лжи и моей неспособности её разоблачить.

Я не могу утверждать, что это не должен быть я. Но меня бесит, что Ромео тоже в этом замешан, хотя я знаю, что его это не касается. Я могу думать только о том, что бы сказала Джулия, если бы узнала, и как сильно я хочу, чтобы она узнала и увидела, к чему всё привело.

На следующее утро в шесть утра Ромео вызывает меня к себе в кабинет.

— У нас проблемы, — без предисловий говорит Ромео, когда я вхожу. Он стоит у своего стола, перед ним расстелена карта Бруклина, красными кружками отмечены различные места. — Множество проблем. И все они начались в тот момент, когда стало известно о твоей помолвке с Джулией.

Я подхожу ближе к столу, изучая карту. Красные круги расположены в трёх местах — на всей территории Сирес. Все места, где мы собираем деньги на защиту и проводим операции.

— Какого рода проблемы?

— Люди думают, что Данте теряет хватку. — Голос Ромео звучит бесстрастно, но я чувствую скрытое напряжение. — Они думают, что дон, который не может контролировать собственную дочь, не сможет контролировать и свою территорию.

Эти слова ранят, потому что я знаю, мы оба знаем, что в этом есть и моя вина. Я так сильно хотел, чтобы Валентина была настоящей, что не обращал внимания на признаки, которые, оглядываясь назад, я должен был заметить. Я поверил, что она не может забеременеть, потому что сама потеряла голову от удовольствия. Джулия могла быть лгуньей, но я был грёбаным идиотом.

— Расскажи подробнее, — говорю я, заставляя себя сосредоточиться на работе, на проблемах, которые я действительно могу решить.

Ромео указывает на первый красный кружок.

— Семья Росси без разрешения перевозит товары через наши доки. Когда Витто и его команда столкнулись с ними два дня назад, они посмеялись ему в лицо. Сказали, что, может быть, семья Сирес слишком занята подготовкой к свадьбе, чтобы замечать, что происходит у них под носом.

Такое неуважение просто поражает. Семья Росси небольшая, может быть, тридцать членов и ещё пятьдесят помощников. В основном они занимаются ростовщичеством и азартными играми. Раньше у них никогда не хватало смелости бросить нам прямой вызов.