— Что же сделал Витто?

— Ничего. Он доложил Данте и стал ждать указаний. — Ромео стискивает зубы. — Но тот факт, что ему пришлось уйти с поля боя, ничего не предприняв, уже проблема. В нашем деле слухи распространяются быстро.

Я киваю, уже обдумывая возможные последствия. Если семья Росси решит, что может действовать на нашей территории без последствий, за ними последуют и другие. Это как кровь в воде: стоит показать слабину, и все акулы города соберутся вокруг.

— Что ещё?

Ромео указывает на второй круг.

— Три заведения на Пятой авеню в этом месяце не заплатили за защиту. Когда наши коллекторы пришли за деньгами, им сказали, что, может быть, им стоит платить семье Бенедетти. Может быть, Бенедетти лучше подходят для того, чтобы обеспечивать защиту.

Семья Бенедетти — одна из старейших мафиозных семей. Они существуют с пятидесятых годов и имеют тесные связи с полицией Нью-Йорка и профсоюзами. Они всегда были амбициозны и искали способы расширить своё влияние. А теперь они проверяют нас, чтобы понять, достаточно ли мы слабы, чтобы поддаться давлению.

— А третий? — Спрашиваю я.

— Он ещё хуже. — Ромео мрачнеет. — Винсент Калабрезе — один из наших капо, он в семье уже пятнадцать лет, вчера вечером провёл встречу с частью своей команды. Он не сказал мне об этом. Не согласовал с Данте. Просто собрал своих людей и начал обсуждать, достаточно ли сильна семья, чтобы сохранить наше нынешнее положение.

Капо ставит под сомнение авторитет дона. Это потенциальный раскол, который может привести к распаду всей организации, если не принять меры немедленно и решительно.

— Данте знает?

— Он знает. И он в ярости. — Ромео выпрямляется и смотрит мне прямо в глаза. — Он хочет, чтобы всё это прекратилось. Всё. До свадьбы, пока никто не понял, что мы уязвимы.

— Что он хочет, чтобы я сделал?

— Что угодно. — Голос Ромео становится тише. — Ты мой секундант, Лука. Я доверяю тебе в ситуациях, которые требуют определенного... уровня убеждения. Так что я даю тебе карт-бланш. Разберись с Росси. Разберись с деньгами за защиту. И разберись с Винсентом Калабрезе.

Груз ответственности ложится на мои плечи — тяжёлый и привычный... и желанный. Это то, что я умею делать и в чём я хорош: насилие и запугивание, умение дать понять, что за неуважение последуют последствия. В этом есть смысл, в отличие от всего остального в моей жизни.

— Мне нужна команда.

— Бери всех, кто тебе нужен. Витто и его людей — в доки, команду Тони — для сбора денег за защиту. А что касается Винсента... — Ромео делает паузу, его лицо мрачнеет. — Что касается Винсента, я хочу, чтобы ты занялся этим лично. Только ты. Никаких свидетелей, кроме тех, кому нужно увидеть, что происходит, когда ты ставишь под сомнение авторитет дона.

Я киваю. С Винсентом нужно поступить показательно, не обязательно убивать, но сломить его настолько, чтобы никто даже не думал последовать его примеру.

— Когда ты хочешь, чтобы это было сделано?

— Сейчас. Сегодня. До захода солнца я хочу, чтобы все в этом городе поняли, что семья Сирес не слаба. Что Данте Сирес по-прежнему самый опасный человек в Нью-Йорке. И что любой, кто думает иначе, получит очень болезненный урок.

Я начинаю с доков. Витто встречает меня у входа на грузовой терминал в восемь утра вместе с четырьмя своими лучшими людьми, все они солдаты, много лет служившие в семье, преданные и опытные, более чем способные постоять за себя в бою.

— Команда Росси пользовалась седьмым причалом, — говорит Витто, пока мы идём по терминалу мимо контейнеров, сложенных в три ряда, и погрузчиков, перемещающих поддоны с товарами. — Они привозили товар из-за границы, в основном героин, иногда кокаин, и распространяли его на нашей территории, не платя положенных сборов.

— Сколько товара?

— По приблизительным оценкам? За последний месяц — на два миллиона долларов.

От этой цифры у меня сжимается челюсть. Через наши доки прошло товара на два миллиона долларов, и мы не получили ни цента. Это не просто неуважение, это воровство в особо крупных размерах. — Сколько их там?

— Обычно четверо или пятеро. Они приходят около девяти, разгружают контейнеры и к полудню вывозят товар. — Витто смотрит на часы. — Должны быть здесь с минуты на минуту.

Мы занимаем позицию возле пирса 7, спрятавшись за штабелем контейнеров, и ждём. Утро холодное, ветер с воды такой сильный, что пробирает даже через куртку, но я почти не чувствую холода. Я полностью сосредоточен, мой разум ясен, как никогда с той ужасной ночи, когда Джулия рассказала мне правду. Это то, что мне нужно. Это то, что у меня хорошо получается.

В девять пятнадцать к пирсу 7 подъезжает чёрный фургон. Из него выходят пятеро мужчин в повседневной одежде, которая позволяет им слиться с толпой. Они двигаются с уверенностью людей, которые считают себя неприкасаемыми и думают, что могут действовать на территории Сиресы без последствий.

Сейчас они узнают, что это не так.

Я жду, пока они откроют заднюю дверь фургона и начнут выгружать коробки, и только потом выхожу из-за контейнеров. Витто и его команда окружают меня с двух сторон.

— Господа, — говорю я так, чтобы меня было слышно на весь пирс. — Кажется, вы заблудились.

Они замирают, не успев убрать руки с коробок, и широко раскрывают глаза, узнав меня. Один из них — коренастый парень с бритой головой и шрамом на левой щеке, приходит в себя первым.

— Мы не заблудились, — говорит он, стараясь говорить уверенно, но у него не очень получается. — Мы ведём дела.

— На территории Сиресы. Без разрешения. Не заплатив пошлину. — Я делаю шаг ближе и вижу, как его рука тянется к поясу, к пистолету, который, я знаю, у него с собой. — Это не то, что мы называем бизнесом. Мы называем это воровством.

— У семьи Росси есть договорённость...

— У семьи Росси ничего нет. — Я оборвал его, и мой голос стал холодным и решительным. — Они работают на Стейтен-Айленде. У них нет прав на Бруклин. И уж точно у них нет права перемещать продукцию через наши доки без нашего разрешения.

Коренастый парень оглядывается на своих товарищей, и я вижу, как он просчитывает ситуацию: пытается понять, смогут ли они выпутаться из этой передряги, одолеть нас и как-то исправить положение.

У них не получится.

— Вот что сейчас произойдёт. — Я делаю ещё один шаг вперёд. Вы оставите эти коробки там, где они стоят, вернётесь в свой фургон, и отправитесь на Стейтен-Айленд и передадите своему боссу, что если он ещё хоть раз... хоть раз, попытается вести дела на территории Сиресы, мы сожжём дотла всё его предприятие. Всё понятно?

У коренастого парня сжимаются челюсти, и я вижу, как на его лице борются ярость и унижение. Но он не настолько глуп, чтобы вступать в драку. Не тогда, когда он один против всех, да ещё и на нашей территории.

— Мы поняли, — наконец произносит он, цедя слова сквозь зубы.

— Хорошо. А теперь проваливайте отсюда.

Они идут к фургону, и на мгновение мне кажется, что на этом всё закончится. Они уедут, мы заберём товар, и на этом всё. Но потом коренастый парень останавливается и оборачивается ко мне.

— Ты ведь знаешь, что о тебе говорят, да? — В его голосе слышится насмешливое, жестокое презрение. — Говорят, что Лука Моретти попался в ловушку дочери дона, обрюхатил её и теперь тебя заставляют жениться на ней, как какого-то придурка, и, что Ромео, которого все боялись, попался на удочку избалованной богатой девчонки.

Эти слова разрушают профессиональную отстранённость, которую я сохранял, обнажая скрытую рану. И вдруг я перестаю думать об организационной политике или территориальных спорах.

Я думаю о Джулии, о лжи, предательстве и о том, как она смотрела на меня в том клубе, словно я был всем, чего она когда-либо хотела, хотя сама собиралась выйти замуж за другого. Я думаю о том, как она разрушила всё и загнала меня в ловушку, которую я не выбирал.

И я думаю о том, что этот кусок дерьма стоит передо мной, насмехается надо мной и использует мою личную трагедию как оружие.