— Но мы будем на месте через тридцать минут, а не через три часа. — Я встречаюсь с ним взглядом. — И от этого может зависеть, выживет Джулия или нет.

Наступает тишина. Затем Ромео резко кивает.

— Я в деле.

— Нет. — Голос Данте разносится по комнате. — Я не даю на это разрешения. Вы оба будете убиты, а Джулия всё равно останется...

— Я не прошу разрешения. — Я уже направляюсь к тайнику с оружием, Ромео рядом со мной. — Я говорю тебе, что я делаю. Ты можешь пристрелить меня потом, если мы выживем.

— Лука...

— Она моя жена! — Я поворачиваюсь, мои слова звучат грубо и сердито. — Она носит моего ребёнка. И сейчас она на том складе, думает, что я её ненавижу, думает, что я могу за ней не прийти. Так что я иду. С твоего разрешения или без него.

Данте долго смотрит на меня, и я вижу, что он взвешивает все варианты.

— Хорошо, — резко говорит он. — Я выделю тебе трёх человек. И Лука? — Он ждёт, пока я встречусь с ним взглядом. — Верни мою дочь домой.

— Я сделаю это. Или умру, пытаясь.

На то, чтобы собраться и проинструктировать команду, уходит пятнадцать минут.

Мужчины не колеблются, когда Ромео объясняет ситуацию. Все они — ветераны, которые годами сражались бок о бок с нами и знают, на что идут. Они проверяют оружие и экипировку, их лица мрачны и полны решимости. Ромео отводит меня в сторону, пока остальные садятся в машины.

— Саванна дома, — тихо говорит он. — Я оставил ей записку... написал, что люблю её, и что, если что-то случится, она должна знать, что я погиб, выполняя свой долг.

Эти слова сильно меня задевают. Прощание Ромео с женой делает происходящее более реальным, чем все тактические планы, и заставляет осознать, что мы можем не вернуться. Шансы на успех очень малы.

— Ты не обязан это делать. Это моя битва. Моя жена. Моя…

— Она моя сестра. — Голос Ромео звучит твёрдо. — А ты мой брат. Так что да, я должен это сделать. — Он хлопает меня по плечу и направляется к машинам.

Я стою на месте, чувствуя, как на меня наваливается груз ответственности. Я вспоминаю, как утром Джулия велела мне быть осторожным. Я вспоминаю имбирный чай, который каждое утро оставлял на столе. Такая мелочь, такой неуместный жест. Но это было всё, что я мог предложить, когда ещё слишком боялся признаться, что смягчился, что возведённые мной стены рушатся.

Я вспоминаю ту ночь, когда у неё начались схватки, и ужас, который охватил меня, когда я нашёл её в ванной, бледную, напуганную и истекающую кровью.

Я помню, как нёс её к машине, как держал её за руку в больнице, как не отходил от неё ни на шаг, хотя и говорил себе, что делаю это по обязанности.

Я думаю об УЗИ и о том, как быстро билось сердце нашего ребёнка, и о том, как что-то внутри меня перевернулось, когда я это услышал. Я чуть не сказал ей, что всё будет хорошо, и мы вместе во всём разберёмся.

Я думаю обо всём, что так и не сказал ей.

Я прощаю её. Я люблю её. И мне отчаянно нужен шанс всё исправить.

Если я умру сегодня ночью, а шансы на то, что мы выживем, очень малы, Джулия никогда ничего об этом не узнает. Она будет думать, что я умер, всё ещё злясь, всё ещё не в силах простить обман отчаянной, храброй, напуганной девушки, которая пошла на такое.

А это значит, что у меня есть только один выход: я должен выжить.

Я должен добраться до неё.

И я позабочусь о том, чтобы она знала, что я люблю её.

ДЖУЛИЯ

Комната, в которую меня привели, маленькая, без окон, освещённая единственной голой лампочкой, отбрасывающей резкие тени на бетонные стены. У одной стены стоит металлический стол, у другой — видавший лучшие времена стул, а у двери — два охранника.

Один из них постарше — лет сорока пяти, с таким выражением лица, которое говорит о том, что он повидал слишком много насилия, чтобы его могло что-то тронуть. Он стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с отстранённым интересом, как на домашний скот.

Второй моложе. Ему, наверное, чуть за двадцать. Он то и дело переводит взгляд с меня на дверь, а его рука лежит на оружии, как будто он не совсем уверен, что с ним делать. Он нервничает. Я цепляюсь за эту мысль в надежде, что смогу что-то сделать.

Я сижу в кресле уже несколько часов, прижав руку к животу, пытаясь выровнять дыхание и не думать о том, что сказал Алессандро. Стараясь не думать о том, как всё это может плохо закончиться.

Но я не могу просто сидеть здесь и ждать, пока меня спасут или убьют. Мне нужно что-то сделать.

— Как тебя зовут? — Мой голос нарушает гнетущую тишину, когда я поворачиваюсь к молодому охраннику.

Тот резко поднимает на меня глаза.

— Заткнись.

— Я просто спрашиваю, как тебя зовут. — Я стараюсь говорить как можно мягче. — Я Джулия.

— Я знаю, кто ты. — Он переминается с ноги на ногу, и это звучит неловко.

— Откуда ты? — Настаиваю я, внимательно наблюдая за его лицом. — Не похоже, что ты из Бруклина.

— Я сказал, заткнись. — Но он переминается с ноги на ногу, и я вижу неуверенность на его лице. Пожилой охранник даже не смотрит на нас. Он смотрит на дверь так, будто ему уже наскучила вся эта ситуация.

— Я беременна, — тихо говорю я, и взгляд молодого охранника падает на мой живот. — Мне страшно. Я просто хочу домой.

— Это не моя проблема. — Но в его голосе уже нет прежней резкости.

— Я знаю. — Я с трудом сглатываю, давая ему понять, что мне страшно. — Я знаю, что для тебя это не личное. Ты просто делаешь свою работу. Но я в ужасе, я не знаю, что будет дальше, и я... — Мой голос срывается, и мне не нужно притворяться, что я сдерживаю слезы. — Я просто хочу, чтобы с моим ребёнком всё было в порядке.

Молодой охранник отводит взгляд, стиснув зубы.

Я жду, не нарушая тишину, и даю ему время обдумать мои слова. Я вижу, как на его лице отражается внутренний конфликт: чувство долга борется с совестью.

— Если ты будешь сотрудничать, — наконец тихо говорит он, — с тобой ничего плохого не случится. Просто... просто молчи и сотрудничай.

Я ему не верю. Но всё равно киваю, вытирая глаза дрожащими руками.

— Хорошо. Я буду сотрудничать. Обещаю

Он кивает с облегчением, что я не усложняю ему задачу.

Я жду несколько минут, пока не воцарится тишина. Затем осторожно продолжаю.

— У тебя есть семья?

— Хватит болтать.

— Прости. Я просто... стараюсь не думать о том, что может случиться. Разговор помогает. — Я делаю паузу, а затем тихо спрашиваю: — Твоя мама знает, чем ты зарабатываешь на жизнь?

Его лицо застывает, и я понимаю, что задела его за живое.

— Моя мама умерла, — сухо говорит он.

— Прости. — Я прикусываю губу. — Моей мамы тоже больше нет в живых.

Он переводит взгляд на меня, ничего не отвечает, но его плечи слегка опускаются. Оружие в его руке опускается чуть ниже.

— Как её звали? — Спрашиваю я.

Он сжимает челюсти, и на мгновение мне кажется, что он не собирается отвечать.

— Мария, — наконец произносит он. — Готовила лучшую лазанью.

— Уверенна, что так и было. — Я улыбаюсь, хотя сердце у меня колотится. — Лучшая еда всегда от того, кто тебя любит.

Он смотрит на меня, и я вижу, что он борется с собой, пытаясь примирить свою работу с человеком, сидящим перед ним.

— Ты кажешься хорошим человеком, — тихо говорю я. — Не думаю, что ты хочешь мне навредить.

— Не хочу — Он не успевает договорить, и его лицо тут же становится непроницаемым. — Но это не имеет значения. У меня приказ.

— Я понимаю. — Мягко говорю я. — Ты преданный человек. Это достойно восхищения. Но... — Я снова прижимаю руку к животу. — Этот малыш не сделал ничего плохого. И я тоже, на самом деле. Просто я влюбилась не в того человека и не в то время.

Старший охранник меняется в лице, и молодой тут же замолкает, снова закрываясь от меня. Но я увидела это — проблеск понимания, момент, когда я стала для него человеком, а не просто работой.