Это будет непросто.

Нам придётся заново учиться доверять друг другу, разбираться в том, как строить наш брак, чего мы оба от него хотим, и во всём остальном. Но мне кажется, что пока Лука рядом, пока он хочет этого так же сильно, как и я, у нас всё получится.

Наконец-то будущее полностью в наших руках, и мы можем сделать его таким, каким захотим.

И на этот раз нас никто не остановит.

ДЖУЛИЯ

В руках Луки автокресло кажется невероятно маленьким, когда он вносит его в парадную дверь нашего особняка. Внутри спит Лючия, её крошечное личико спокойно под нежно-розовым одеяльцем, которое мать Луки, в честь которой теперь зовут нашу дочь, с удовольствием бы накинула на внучку, если бы была с нами. Она здесь совсем недавно, но всё уже кажется другим. В те долгие месяцы беременности, когда я пыталась представить себе этот момент, я и представить не могла, насколько всё будет по-другому.

Я захожу в дом вслед за Лукой, вдыхая аромат свежих цветов и лимонного чистящего средства. Саванна написала мне, что кухарка из поместья привезла целую гору готовых блюд с этикетками и что она может привезти ещё что-нибудь, если нам понадобится. Мне приятно знать, что есть люди, которым мы можем доверять и которые о нас позаботятся. Мой отец никогда не изменится, но брат любит меня, как и невестка.

И я точно знаю, что мой муж всегда будет меня любить.

— Осторожнее на лестнице, — говорит Лука, хотя это он несёт автокресло, а на плече у него больничная сумка, а я иду с пустыми руками. С рождением Лючии его стремление оберегать меня усилилось — не в удушающем смысле, как я боялась, а в том, что я чувствую себя любимой. Я чувствую себя для него особенной, ценной. Как будто я важна для него сама по себе, а не тем, что могу сделать для семьи или организации.

— Я в порядке, — уверяю его я, но всё равно стараюсь не торопиться, потому что из-за усталости я становлюсь неуклюжей, и ступеньки кажутся мне круче, чем должны быть.

Три дня в больнице, прерывистый сон и непосильная ответственность за жизнь крошечного человечка, всё это привело к тому, что я чувствую себя так, будто могу проспать несколько месяцев, но при этом постоянно нервничаю и переживаю за неё.

Мы входим в детскую, и Лука с особой осторожностью ставит автокресло на пеленальный столик, а затем опускается на колени, чтобы отстегнуть нашу дочь. Его руки невероятно нежно ослабляют ремни и скользят под маленькое тельце Лючии, чтобы вынуть её из кресла. Она слегка шевелится и издаёт тихий протестующий звук, не то плач, не то что-то ещё, и Лука тут же прижимает её к груди.

— Эй, малышка, — нежно шепчет он. — С возвращением домой.

Я смотрю на них, на мужа и дочь, и чувствую такую радость и благодарность, что готова расплакаться. Это то, чего я хотела всё это время, к чему так отчаянно стремилась, когда создавала «Валентину» и шла в тот клуб. Не только ради любви Луки, хотя, видит бог, я хотела этого с такой страстью, что это граничило с безумием, но ради этого чувства семьи. Принадлежности. Ради того, чтобы построить то, что мы выбрали сами, а не то, к чему нас принудили.

— Тебе следует присесть, — говорит Лука, бросая на меня обеспокоенный взгляд. — Ты выглядишь измученной.

— Я очень устала. — Я осторожно опускаюсь на стул для кормления, моё тело протестует против движения. — Но в то же время я счастливее, чем когда-либо могла себе представить.

Он опускается на подставку для ног, Лючия всё ещё прижимается к его груди, и мы втроём сидим в лучах послеполуденного солнца, проникающего через окна. Тишина уютная, домашняя, её нарушают лишь тихое дыхание Лючии и отдалённый шум машин за окном.

Вот что такое покой, понимаю я. Это стоит всей боли, ошибок и ужасных решений, которые привели нас сюда.

— Ромео зайдёт попозже, — говорит Лука через некоторое время. — Он хотел дать нам время освоиться, но каждый час пишет мне, спрашивая, как у нас дела.

— Конечно, пишет. — Я улыбаюсь, вспоминая, как мой брат превратился в любящего дядюшку. Он приехал ко мне, когда у меня отошли воды, и я увидела, как он запаниковал — один из немногих случаев в моей жизни. Я до сих пор смеюсь, вспоминая, как Ромео в панике вёз нас в больницу, а Лука сидел сзади и держал меня за руку. — Ты сказал ему, что мы ещё не готовы принимать посетителей?

— Я сказал, что он может прийти через час. И Саванна тоже, если она захочет. — Рука Луки медленно поглаживает Лючию по спинке, успокаивая её, хотя она и так уже спокойна. — Если ты не против?

Я киваю.

— Думаю, это было бы здорово.

Лючия начинает капризничать, её личико сморщивается, и Лука тут же передаёт её мне.

— Вот. Наверное, она проголодалась.

Я беру её осторожно, всё ещё не до конца уверенная в том, что смогу удержать такую маленькую девочку. Я всё ещё боюсь сделать что-то не так, но чем дольше она с нами, тем увереннее я себя чувствую. Я вижу, как Лука наблюдает за нами, на его лице любовь и нежность.

— У тебя хорошо получается, — говорит он с лёгкой улыбкой.

— Наверное, это инстинкт. — Я тихо смеюсь. — Я стараюсь изо всех сил.

— Ты делаешь более, чем достаточно. — Он протягивает руку и заправляет прядь моих волос за ухо. — Ты для меня всё, Джулия. Для нас обоих.

Услышав это, я всё равно чувствую облегчение, словно греюсь в лучах солнца. Это то, что мне было нужно всё это время — не только его любовь, хотя и это тоже, но и его вера в меня. Он уверен, что я способна стать той матерью, которая нужна нашей дочери, той женой, которой он заслуживает, той женщиной, которой я пытаюсь стать с тех пор, как сняла маску и показала ему, кто я на самом деле.

Мы сидим так некоторое время: Лючия с удовольствием сосёт грудь, а рука Луки лежит у меня на ноге. Усталость никуда не делась, но её можно вынести, потому что я не одна. Я знаю, что каждый день, пока мы с этим справляемся, Лука тоже будет рядом: будет менять подгузники, приносить мне воду и разговаривать с нашей дочерью тем нежным голосом, от которого у меня щемит сердце, потому что я так сильно его люблю.

— Я подумал, — тихо говорит Лука, наблюдая за нами, — что, когда Лючия немного подрастёт, тебе стоит подумать о том, чтобы поступить в колледж, если хочешь. Подумай, чем бы ты хотела заниматься, помимо того, чтобы быть женой и матерью.

Я удивлённо смотрю на него.

— Я знаю, что ты любила учёбу, — продолжает он. — И я знаю, что ты любишь литературу. Не многим людям выпадает шанс просто учиться и делать всё, что они хотят, не думая о практичности. У тебя это есть, и я думаю, ты должна этим воспользоваться. Ты отказалась от всего ради этой семьи. Самое меньшее, что я могу сделать, это позаботиться о том, чтобы у тебя было то, что принадлежит тебе. То, что ты выберешь сама.

— Я выбрала тебя. — Я хмуро смотрю на него. — Я выбрала это. Всё это.

— Я знаю. Но ты должна иметь возможность выбирать и что-то другое. — Он наклоняется и нежно целует меня в лоб. — Ты должна быть не просто моей женой и матерью Лючии. Ты должна быть ещё и Джулией.

Мои глаза ни с того ни с сего наполняются слезами. Это та любовь, о которой я мечтала всю жизнь, та любовь, которой меня никогда не одаривал отец, — любовь, от которой я счастлива, что бы это ни значило. Это значит, что я хочу быть собой, а не тем, кем меня хочет видеть кто-то другой.

— Я бы хотела этого, — шепчу я. — Спасибо.

— Не за что меня благодарить, — он качает головой. — И тебе не нужно моё разрешение. Но я подумал, что, может быть, мне стоит немного подтолкнуть тебя. Ты этого заслуживаешь. Ты заслуживаешь всего. Прости, что я так долго этого не понимал.

— Мы оба совершали ошибки. — Я протягиваю руку и сжимаю его ладонь. — Но теперь мы здесь. Это самое главное.

Лючия заканчивает есть, и я перекладываю её к себе на плечо, чтобы она отрыгнула, и нежно поглаживаю по спине. Когда она тихонько срыгивает, он смеётся и протягивает руку, чтобы погладить её по тёмным волосам.