Совещание заканчивается, и я выхожу из его кабинета с ощущением, что передо мной поставили невыполнимую задачу. Как я могу вести себя так, будто влюблён в неё, если я едва могу смотреть на неё, не чувствуя, что задыхаюсь? Как я могу прикасаться к ней, проявлять нежность, если каждое наше взаимодействие кажется мне предательством?

Но у меня нет выбора.

Сегодня в доме Данте состоялся семейный ужин, на котором собрались не только ближайшие родственники, но и доверенные лица, близкие друзья и их семьи. Это было небольшое камерное мероприятие. За годы работы в качестве шафера и друга Ромео я побывал на десятках таких ужинов, но этот — первый после свадьбы.

Когда я прихожу, Джулия уже здесь, она стоит в гостиной и разговаривает с Саванной. На ней тёмно-зелёное платье, подчёркивающее изгибы её фигуры, а волосы уложены в элегантную причёску. Она выглядит прекрасно... и так чертовски печально, что у меня, самого того не желая, что-то сжимается в груди. Она выглядит опустошённой, и я понимаю, что должен что-то с этим сделать. Именно об этом и говорил Данте.

Наши взгляды встречаются, и я вижу в её глазах тревогу и неуверенность. Она не знает, чего ожидать от меня сегодня.

Я тоже не знаю.

Я подхожу к ней, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Выжидающие.

— Привет, — тихо говорит она, когда я подхожу к ней.

— Привет. — Я наклоняюсь и целую её в щеку — короткий, целомудренный поцелуй, уместный в общественном месте. Её кожа тёплая и нежная, и от неё пахнет жасмином. — Ты прекрасно выглядишь.

Этот комплимент явно её удивляет. Её глаза слегка расширяются, и я вижу, как она краснеет.

— Спасибо.

Я беру её за руку. Её пальцы холодные и слегка дрожат. Я переплетаю наши пальцы. Этот жест собственнический и интимный — именно то, что, по мнению Данте, я должен демонстрировать. Это кажется ложью, но я всё равно продолжаю.

На протяжении всего ужина я идеально играю свою роль. Я касаюсь её руки, когда хочу подчеркнуть свою мысль, обнимаю её за талию, когда мы стоим рядом. Я наклоняюсь к ней, когда она говорит, как будто ловя каждое её слово. И она отвечает мне взаимностью, отчего становится ещё хуже.

Она тянется ко мне, словно изголодалась по моим прикосновениям, улыбается, когда я говорю что-то, что можно расценить как проявление нежности. Я физически ощущаю её отчаяние, вижу, как сильно она хочет, чтобы всё это было по-настоящему, как сильно она хочет, чтобы я вкладывал смысл в свои прикосновения, взгляды и тщательно подобранные слова.

Из-за этого я чувствую себя чудовищем. Потому что я не вкладываю в это никакого смысла. Я просто притворяюсь, играю роль, чтобы угодить её отцу и защитить организацию. И в глубине души она это понимает. Я вижу это в её глазах, когда она думает, что я не смотрю, вижу, как угасает её надежда, когда я отстраняюсь. Её улыбка каждый раз становится натянутой и вымученной.

Но она подыгрывает мне, смеётся над моими шутками, касается моей руки. Она смотрит на меня так, будто я — весь её мир. Ужин заканчивается, и мы прощаемся. Перед уходом Данте отводит меня в сторону.

— Лучше, — просто говорит он. — Продолжай в том же духе.

Я киваю и иду искать Джулию. Она ждёт у двери, уже в пальто, с тщательно нейтральным выражением лица. По дороге домой мы молчим. Я чувствую исходящее от неё напряжение, то, как она держится — осторожно, словно боится пошевелиться, боится разрушить то хрупкое, что возникло между нами сегодня. Я вижу, что какая-то часть её всё ещё надеется, что это по-настоящему.

Мы проходим три квартала до дома, и она наконец заговаривает.

— Спасибо, — тихо произносит она. — За сегодняшний вечер. За то, что... пытался.

Слово «пытался» звучит как обвинение. Я не пытался, я просто играл.

— Так хотел твой отец. — Я слышу, как холодно звучит мой голос. — Она вздрагивает, словно я её ударил.

— Да. Конечно. — Её голос едва слышен. — Я просто подумала...

— Не надо. — Я перебиваю её. — Не думай. Не надейся. Не ищи в сегодняшнем вечере ничего, кроме того, чем он был — представлением для твоего отца и его партнёров.

— Я просто...

Я открываю дверь, как только машина останавливается.

— У меня дела. Не жди меня. — Я выхожу из машины, прежде чем она успевает ответить, прежде чем я успею почувствовать себя виноватым за то, как с ней обращаюсь.

Я не могу позволить себе чувствовать себя виноватым или подпускать её к себе. Но в середине третьей недели нашего брака я начал замечать то, чего мне не хотелось бы замечать.

По утрам её тошнит. Я пару раз слышал, как она проходит по коридору или мимо ванной на первом этаже. Я слышу, как её рвёт, а затем звук льющейся воды. Однажды я вижу, как она выходит из ванной, бледная и дрожащая, и притворяюсь, что не замечаю этого. Но я действительно замечаю. Я замечаю всё.

Она постоянно устаёт. Она выглядит измученной, когда я вижу её по утрам, и не раз я заставал её заснувшей на диване, когда возвращался домой поздно вечером. Я должен был бы разбудить её, но это будет слишком похоже на заботу о ней, поэтому я каждый раз оставляю её спать на диване, испытывая ужасное чувство вины за то, что заставляю мать моего ребёнка спать на диване. Но если бы я разбудил её и позвал наверх, это было бы проявлением заботы.

Её лицо осунулось, под глазами тёмные круги, которые не может скрыть даже макияж. Она стала более эмоциональной, чем раньше. Иногда я слышу, как она плачет поздно ночью, когда думает, что я сплю, — тихие, приглушенные всхлипывания, от которых у меня что-то сжимается в груди. И это заметно. Совсем чуть-чуть, но это заметно... у неё слегка округлился живот, чего раньше не было. Свидетельство того, что внутри неё растёт ребёнок.

Мой ребёнок.

Эта мысль должна наполнить меня радостью или предвкушением. Вместо этого я чувствую себя пойманным в ловушку, привязанным к ней так, что мне никогда не вырваться. Но я чувствую и кое-что ещё, когда начинаю видеть явные доказательства того, что изначально стало причиной всего этого.

Странное желание защитить... желание заботиться о ней, хотя моя ненависть и обида никуда не делись. Это только усложняет и без того запутанный клубок эмоций внутри меня, делая меня ещё более беспокойным и раздражительным, чем когда-либо, но я всё равно нахожу время на всякие мелочи.

Она — моя обязанность, напоминаю я себе. Я должен заботиться о ней и ребёнке, чтобы выполнить свою часть сделки. Я убеждаю себя, что это всё, что я делаю, когда по дороге домой покупаю крекеры и спрайт или утром оставляю на столе имбирный чай.

Она никогда ничего не говорит по этому поводу. Ни о чае, ни о перекусах, ни о протеиновых коктейлях, которые легко пить, ни о витаминах для беременных, которые я оставляю в ванной. Я пополняю запасы в кладовой другими продуктами, которые она ела в течение многих лет: мармеладными мишками, крекерами с пармезаном и банкой солёных огурцов в холодильнике, на всякий случай.

И я не признаюсь себе, зачем всё это делаю. Это означало бы, что мне всё ещё не всё равно. Что, несмотря на всё, несмотря на ложь, манипуляции и предательство, я не могу вынести мысли о её страданиях.

Но в глубине души я знаю, что это нечто большее, чем просто чувство долга. Я просто игнорирую это, как и всё остальное, что чувствую с той ночи, когда Джулия рассказала мне правду.

ДЖУЛИЯ

Имбирный чай каждое утро появляется на столе как по часам, и я не знаю, что делать с той надеждой, которую это пробуждает.

Я просыпаюсь с тошнотой и, пошатываясь, иду в ванную. Я ничего не ем уже который день, потому что я ничего не могу в себя запихнуть. Меня трясёт и шатает, горло саднит, глаза слезятся. Я чищу зубы, умываюсь и пытаюсь привести себя в порядок, хотя здесь никого нет. К тому времени, как я выйду из спальни, Луки уже не будет.

Но чай на месте, и его аромат с имбирными нотками перебивает остаточную тошноту. Сегодня утром рядом с чашкой лежат банан и крекеры. Однажды там был контейнер с греческим йогуртом и записка, в которой его чётким угловатым почерком было написано просто «протеин».