Я засиживаюсь в офисе допоздна: до девяти, десяти, а иногда и до одиннадцати вечера. Я нахожу поводы задержаться: нужно проверить документы, сделать звонки, решить проблемы. К концу недели Ромео замечает это и заходит ко мне в кабинет.

— Ты не сможешь вечно её избегать, — говорит он, лениво развалившись в кресле рядом с барной стойкой. В десять тридцать я всё ещё сижу за столом и делаю вид, что изучаю контракт, который уже трижды перечитал.

Я мельком смотрю на него.

— Я её не избегаю. Я работаю.

— Чушь собачья. — Он скрещивает руки на груди. — Ты прячешься.

— Я делаю свою работу.

— Твоя работа не требует, чтобы ты торчал здесь по четырнадцать часов в день.

— Я справляюсь. Я делаю то, о чём просил Данте. Я играю свою роль. Чего ещё ты от меня хочешь? — Мой голос звучит резче, чем я рассчитывал, и я вижу, как Ромео сжимает зубы.

— Она твоя жена, Лука. Рано или поздно тебе придётся с ней поговорить.

Я не обращаю на это внимания, и через несколько минут он сдаётся. Но я знаю, что рано или поздно он снова зайдёт с этой темой. Я его лучший друг, но Джулия — его сестра... единственный человек в мире, которого он любит, кроме Саванны. Он знает, что она сама виновата, но это не значит, что он позволит мне стать причиной её несчастья и не попытается меня остановить.

Когда я наконец возвращаюсь домой, в доме темно, горит только одна лампочка на кухне, которую Джулия всегда оставляет включённой. Я стараюсь не обращать на это внимания. Я повсюду нахожу следы её присутствия: книга на журнальном столике, свитер, перекинутый через спинку стула, едва уловимый аромат её духов в воздухе.

Она пытается сделать так, чтобы здесь было уютно, как дома. Я вижу это в мелочах: свежие цветы на обеденном столе, новые декоративные подушки на диване, картины на стенах, которых раньше не было. Каждый раз, когда я это вижу, меня охватывает беспричинная злость.

Это не дом. Это тюрьма, в которой мы оба заперты, и никакие украшения этого не изменят.

Со своей стороны, я веду себя здесь как в отеле. По дороге домой я покупаю еду или вовсе пропускаю приёмы пищи. Я не смотрю телевизор, не читаю и не делаю ничего, что могло бы помочь мне почувствовать себя как дома. Я просто иду в свою комнату, закрываю дверь и пытаюсь уснуть. Это редко помогает.

Большую часть ночей я лежу без сна, прислушиваясь к звукам в доме. Скрип половиц. Жужжание холодильника. А иногда, если я веду себя очень тихо, я слышу, как она ходит по хозяйской спальне. Интересно, спит ли она лучше, чем я? Думает ли она без сна обо мне так же, как я без сна думаю о ней?

Трогает ли она себя в темноте, вспоминая, как мы когда-то были вместе?

От этой мысли у меня встаёт, и я ненавижу себя за это. Почти каждую ночь я проигрываю эту битву и в итоге хватаюсь за член, дроча и представляя женщину, которая одновременно и моя жена, и не моя жена, женщину, которой не существует и которая существует одновременно. Я бурно кончаю каждый раз, постанывая и заставляя себя не произносить имя Валентины или Джулии, и изливаюсь в кулак при мысли о лучшем сексе в моей жизни, которого у меня больше никогда не будет.

Ближе к концу первой недели я поздно вернулся домой и застал её на кухне. На ней были мягкие хлопковые брюки и майка без лифчика, и при виде её сосков, прижатых к хлопку, мой член непроизвольно дёрнулся. Её распущенные волосы тёмными волнами ниспадали на плечи. Она выглядела юной и ранимой и такой чертовски красивой, что у меня защемило в груди.

Она застыла, увидев меня, со стаканом воды на полпути к губам.

— Прости, — быстро говорит она. — Я не думала, что ты уже будешь дома. Я просто...

— Это и твой дом тоже, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Тебе не нужно извиняться за то, что ты на своей кухне.

Она кивает, но не двигается с места.

— Как на работе? — Спрашивает она через некоторое время, вопрос звучит натянуто, и в нём столько отчаянно домашнего, что мне хочется рассмеяться.

Или кричать.

— Нормально, — резко говорю я. — Она вздрагивает, но продолжает идти. Я бы восхитился её упорством, её настойчивостью, если бы они не были частью того, что, кажется, меня убивает.

— Ты ел? Я заказала пасту. Она в холодильнике, если ты проголодался.

— Я поел.

Это ложь. Я не ел с обеда, и в животе урчит. Но принимать от неё еду — это слишком интимно, это слишком похоже на то, что сделал бы настоящий муж.

— Хорошо. — Она ставит стакан и направляется к двери, явно собираясь уйти и дать мне побыть одному. — Я просто...

— Джулия.

Она останавливается и оборачивается ко мне. В её глазах внезапно вспыхивает надежда, и я чувствую себя полным придурком, хотя она и лгунья.

— Да?

Я не знаю, что я собирался сказать и почему остановил её. Я просто знаю, что смотреть, как она уходит, было как-то неправильно.

Я сжимаю челюсти.

— Ничего. Спокойной ночи.

На её лице отражается разочарование, надежда исчезает.

— Спокойной ночи, Лука.

Она уходит, а я остаюсь один на кухне, в окружении свидетельств её попыток наладить здесь жизнь. Пасты, которую она заказала и которую я не буду есть, и цветов, которые она купила и которые я не хочу разглядывать... и дома, который она пытается создать, но который я отказываюсь признавать.

Я беру из холодильника пиво и иду в свою комнату.

Вторая неделя почему-то оказывается ещё хуже. Во вторник Данте вызывает меня в свой кабинет, и я сразу понимаю, что что-то не так, у него такое выражение лица, которое означает, что кто-то вызвал его недовольство и последствия не за горами.

— Садись, — говорит он, указывая на стул напротив своего стола. Я сажусь.

Он говорит не сразу. Наконец, он откидывается на спинку стула и сцепляет пальцы.

— Шёпот становится громче.

Мне не нужно спрашивать, о чём они шепчутся.

— Что они говорят?

— Что брак ненастоящий. Я заставил её выйти за тебя, чтобы замять скандал. И вы с Джулией едва выносите друг друга. — Он делает паузу. — Они ведь не ошибаются, да?

— Мы женаты. Это вполне реально.

— Брак — это просто бумажка, Лука. Важно то, во что верят люди. И прямо сейчас они не верят, что ты влюблён в мою дочь.

Слово «любовь» звучит как удар под дых.

— При всём моём уважении, то, что я чувствую к Джулии...

— Это не имеет значения. — Он резко обрывает меня. — Важно лишь восприятие. Важно то, что наши враги видят единый фронт, сильный союз. Это не вынужденное соглашение, которым можно воспользоваться.

— Я делаю то, о чём ты просил. Я женился на ней. Я обеспечиваю её. Я...

Он подаётся вперёд, его взгляд становится жёстким.

— Ты играешь свою роль настолько минимально, насколько это возможно. И этого недостаточно. Люди начинают говорить. Начинают задавать вопросы. А когда люди начинают задавать вопросы, они начинают проверять. Искать слабые места.

Я знаю, что он прав. Но когда это говорится так прямо, проигнорировать это уже невозможно.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Я хочу, чтобы ты был убедительнее. Я хочу, чтобы ты вёл себя как мужчина, который любит свою жену и рад стать отцом. Который строит с ней совместную жизнь, — он делает паузу. — Я хочу, чтобы ты убедил их, Лука. Заставил их поверить.

Я сжимаю зубы.

— А если не получится?

— Тогда ты создашь уязвимость, которой воспользуются наши враги, а я этого не потерплю. — Его голос становится жёстче. — Ты сделал свой выбор, когда обрюхатил её. Теперь тебе придётся жить с последствиями. Со всеми последствиями. Или столкнуться с личными последствиями своего провала.

Мне не нужно спрашивать, какими они могут быть. В каком-то смысле я думаю, что моя смерть была бы предпочтительнее, чем милость Данте. И если бы Джулия овдовела, он может выдать её замуж за какого-нибудь старого дона, которому нужен наследник и жена, чтобы постель оставалась тёплой, пока он ещё способен на это.

От этой мысли меня внезапно охватывает беспричинная ярость. Она мне не нужна, но при мысли о том, что она может достаться кому-то другому, у меня кровь закипает. От мысли о том, что к ней прикоснётся другой мужчина, меня охватывает желание убивать.