Он оборачивается и замечает, что я на него смотрю. На мгновение наши взгляды встречаются, и я вижу в его глазах что-то вспыхнувшее — смесь жара и гнева. Затем он отворачивается, и момент упущен.

Следующие три дня — это пытка. Я придумываю предлоги, чтобы оказаться с ним в одной комнате, засиживаюсь допоздна на кухне в надежде, что он спустится за водой, выпивкой или ещё чем-нибудь, что снова сведёт нас вместе. Я чувствую себя жалкой и отчаявшейся, но так сильно хочу его, что мне уже всё равно. Я изголодалась по прикосновениям, жажду этой связи с мужем, неважно, как это произойдёт.

На следующую ночь я не могу уснуть. Мне жарко, я не нахожу себе места, кожа зудит. Я спускаюсь на кухню, чтобы заварить себе чай, который, как я знаю, не поможет. У меня неспокойно на душе, не из-за утренней тошноты, а из-за тревоги и отчаянной надежды, что он появится.

И вот он появляется.

Он заходит на кухню в одних спортивных штанах, с растрёпанными после сна волосами и тёмными, непроницаемыми глазами. Он останавливается, увидев меня, и напрягается. Я вижу, как перекатываются его мышцы, как обнажается его твёрдая, покрытая татуировками кожа. Я стараюсь не смотреть на него, но ничего не могу с собой поделать. Я вижу, как его член упирается в переднюю часть спортивных штанов, уже набухший и полутвёрдый от одного моего вида.

Все моё тело отзывается на это, напрягается, между ног становится влажно. Мой голос звучит сдавленно.

— Я не могу уснуть.

— Я тоже. — Его голос звучит грубо. — Он не сводит с меня глаз, и мы стоим в тусклом свете от вытяжки, в тишине. Я чувствую, как нарастает напряжение, потрескивающее в воздухе, как электричество перед грозой.

Мы оба чувствуем, что вот-вот произойдёт. Никто из нас не двигается с места.

Он закрывает глаза и сжимает челюсти.

— Это плохая идея.

Меня переполняет волнение.

— Я знаю.

— Это ничего не меняет.

— И это я тоже знаю. — Мой голос звучит высоко и прерывисто. Я вижу, как его член дёргается под штанами, натягивая ткань, он уже полностью возбуждён. Он даже не прикоснулся ко мне, а у него уже дикая эрекция.

— Я всё ещё злюсь на тебя.

— Я знаю. — Я делаю шаг к нему, сердце бешено колотится. — Я всё это знаю. Я не прошу тебя меня простить. Я не прошу тебя меня любить. Я просто...

Я не успеваю договорить. Он в два шага преодолевает разделяющее нас расстояние и прижимает меня к столешнице, обхватив руками за талию и впиваясь в меня губами с той же отчаянной страстью, что и три дня назад.

Этот поцелуй такой же яростный и грубый. Его руки грубо стягивают с меня пижамные шорты, оставляя меня в майке, а затем он обхватывает мои бёдра и поднимает меня на столешницу. В нём нет ни мягкости, ни нежности. Только нужда и злость, и ужасное осознание того, что мы оба слишком слабы, чтобы это остановить.

Его рука сжимает мою грудь через майку, он массирует сосок, пока тот не становится твёрдым и напряженным. Он стягивает спортивные штаны, обнажая свой член, сжимает его в другой руке и направляет между моих бёдер. Тупой кончик раздвигает меня, проникая в истекающее влагой лоно, и я ахаю, чувствуя, как он входит в меня.

Он всегда на грани того, чтобы быть слишком большим, слишком напористым, но это так чертовски приятно. Он не даёт мне времени привыкнуть. Он резко входит в меня, насаживая на свой член, откидывает меня назад и начинает трахать. Каждый толчок доставляет мне такое удовольствие, что я не могу сдержать стоны. Он прижимает большой палец к моему клитору и грубо массирует его, подводя меня к быстрому, бурному оргазму.

Я с силой обхватываю его член, сжимая, задыхаясь, хватаясь за край столешницы. Оргазм накатывает на меня непрекращающимися волнами, и я слышу, как он рычит, чувствую, как его руки сжимаются на моей груди и бёдрах, когда он снова входит в меня, и я чувствую горячие струи его спермы внутри себя. Он стонет, покачивая бёдрами, пока входит в меня, растягивая удовольствие.

Всё равно всё заканчивается слишком быстро. Он вытаскивает член, и я вижу, как на его блестящем стволе всё ещё блестит капля спермы, которую он вытирает о спортивные штаны. Он разворачивается на каблуках и, не сказав ни слова, уходит из кухни, оставив меня полуобнажённой на краю кухонного стола, с которого капает его сперма.

Мне должно быть стыдно за то, как он меня использует, и за то, что я позволяю ему это делать.

Но мне не стыдно. Впервые за несколько недель я чувствую себя живой. Я говорю себе, что, может быть, со временем этого будет достаточно, чтобы что-то построить. Может быть, если я буду терпелива, если я буду довольствоваться тем, что он готов мне дать, не требуя большего, он смягчится и простит меня.

Может быть, со временем он даже снова меня полюбит.

Две недели мы продолжаем заниматься сексом, не обсуждая и не признавая этого. Мы не хотели, чтобы это случилось, по крайней мере, я знаю, что он сам себе это говорит. Однажды поздно вечером он снова трахает меня на кухонном столе, когда возвращается домой и застаёт меня за чаем.

Однажды утром мы проходим мимо друг друга в коридоре, он хватает меня, разворачивает, прижимает к стене, стягивает с меня пижамные штаны и входит в меня, доводя нас обоих до быстрого, задыхающегося оргазма, после чего выходит и оставляет меня там.

А однажды ночью он зашёл в ванную, пока я принимала душ, и ждал, наблюдая за мной и поглаживая свой член через спортивные штаны, пока я не вышла из душа. Он наклонил меня над раковиной и трахал, держа за затылок, а сам смотрел, как я умоляю его в отражении зеркала.

Это грязно, это возбуждающе, и это не имеет ничего общего с любовью или с тем, что, как мне казалось, могло бы быть между нами. Это всегда наполнено гневом, обидой и отчаянием, грубо и быстро, с привкусом чего-то, что ощущается как наказание. Всегда возникает ощущение, что мы оба ищем что-то, что нам нужно, но о чём мы не можем попросить напрямую. Но бывают короткие, мимолётные моменты, когда что-то меняется.

Один или два раза его прикосновения становились чуть более нежными. После того как мы заканчивали, его рука задерживалась на моей коже, как будто он не готов её отпустить. Я цепляюсь за эти моменты и убеждаю себя, что они что-то значат, и он постепенно прощает меня, хоть и не признается в этом.

Через неделю после того, как он впервые трахнул меня на кухне, я оказалась в его постели. Он застал меня в коридоре, когда выходил из своей комнаты, затащил внутрь, бросил на кровать и раздел догола. Он грубо входил в меня, сжимал руками мои бёдра, его тяжёлое дыхание обжигало мою шею.

Но потом что-то поменялось. Его движения замедлились, хватка ослабела. Он нашёл мои губы и впервые за целую вечность по-настоящему поцеловал меня.

— Джулия, — выдохнул он мне в губы, и в его голосе звучало что-то, чего я не слышала уже несколько недель... что-то похожее на тоску.

Я открываю глаза и вижу, что он смотрит на меня с непонятным выражением лица. Гнев всё ещё в нём, но к нему примешивается что-то более мягкое.

У меня учащается пульс.

— Лука...

— Не надо. — Он закрывает глаза и сжимает челюсти. — Ничего не говори. Просто...

Он не заканчивает. Он снова целует меня, на этот раз более страстно, и я чувствую, как что-то надламывается в моей груди, даже когда он снова начинает эти мучительные толчки, обхватив рукой моё горло и жёстко трахая меня, прижимаясь губами к моим губам. В глубине души теплится хрупкая надежда, что, может быть, мы ещё не совсем сломлены.

И, может быть, ещё есть что-то, что можно спасти.

ЛУКА

Я почти сказал это.

Слова вот-вот сорвутся с моего языка, пока я двигаюсь внутри неё, а её тело выгибается подо мной в темноте моей спальни. Она стонет, произнося моё имя, её ногти впиваются мне в плечи, и на один ужасный, но прекрасный миг я забываю, за что должен её ненавидеть.

Я трахаю её ещё жёстче, ещё сильнее целую, сжимаю её горло. Я хочу наказать её, сделать ей больно, как она сделала больно мне. Я наслаждаюсь её телом, пока трахаю её. Я хочу...