Его рука слегка сжимает моё горло, не так сильно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы напомнить мне, что он здесь главный, и всё происходит на его условиях, а не на моих.
— Это ничего не меняет, — говорит он мне в губы грубым и резким голосом. — Я всё ещё злюсь на тебя. Я всё ещё не простил тебя. Это просто...
— Я знаю, — выдыхаю я, перебивая его. — Я знаю. Это ничего не значит. Я понимаю.
Я лгу. Для меня это значит всё. Но я скажу всё, что он хочет услышать, если это значит, что он продолжит меня трогать. Если это значит, что я могу получить это, пусть даже только на одну ночь.
Он издаёт низкий гортанный звук, нечто среднее между рычанием и стоном, а затем его губы снова прижимаются к моим, на этот раз настойчивее. Его свободная рука грубо и собственнически скользит по моему телу, задирая подол ночной рубашки с напором, граничащим с насилием.
Наверное, мне стоило бы испугаться. Я должна оттолкнуть его и потребовать, чтобы он относился ко мне с большим уважением и заботой. Но мне всё это безразлично. Я хочу этого. Хочу чувствовать что-то помимо постоянной боли от его отсутствия. Хочу убедиться, что всё ещё имею на него влияние, что он всё ещё хочет меня, даже если ненавидит.
Его рука соскальзывает с моего горла и сжимает бедро, пальцы впиваются так сильно, что могут оставить синяки. Он не церемонится со мной. Он не обращается со мной как с хрупкой или драгоценной вещью. Он обращается со мной так, будто злится, будто наказывает меня. Будто вымещает на моём теле шесть недель ярости и обиды.
И я позволяю ему это. Я этого хочу.
Он прижимается губами к моей шее, его зубы царапают чувствительную кожу, и я выдыхаю его имя. Я запускаю руки ему в волосы, притягиваю его к себе, безмолвно умоляя о большем, хотя знаю, что не должна. Хотя знаю, что от этого будет только хуже.
— Скажи, чтобы я остановился, — хрипло произносит он мне в шею. — Скажи, что ты этого не хочешь.
— Я не могу. — Мой голос срывается, я выгибаюсь, сплетаясь с ним ногами. Я чувствую, как его член, твёрдый и обжигающий, упирается мне в бедро через боксеры. — Я не могу тебе этого сказать.
— Блядь. — Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня. Его взгляд тёмный, дикий и полный ненависти к себе и ко мне. — Ненавижу себя за то, что всё ещё хочу тебя, и не могу перестать думать о тебе. Ненавижу себя за то, что, даже зная, что ты сделала, я всё равно...
Его голос срывается. Он не заканчивает фразу. Просто снова целует меня, на этот раз жёстче, словно пытаясь наказать нас обоих.
Его руки повсюду, они грубые и требовательные, совсем не такие, какими они были раньше. Здесь нет ни нежности, ни благоговения. Только животная потребность, гнев и отчаяние.
Он срывает с меня ночную рубашку и отбрасывает её в сторону. Затем снимает свои боксеры, и вот между нами уже ничего нет, кроме кожи и жара.
Его член скользит по мне, пока он одной рукой хватает меня за волосы и оттягивает мою голову назад. В его глазах сверкают ненависть и похоть, и я вся мокрая от возбуждения. Я так возбуждена, что мне больно.
Это секс из ненависти, чистый и незамутнённый, и мы оба это знаем.
Он наклоняется и прижимается членом к моей влажной киске, шипит сквозь зубы, и его тело вздрагивает от прикосновения набухшей плоти к моей.
— Это не значит, что я тебя прощаю, — рычит он. — Это значит лишь то, что я слаб, а ты здесь, и я ничего не могу с собой поделать.
Он входит в меня одним резким толчком, и я вскрикиваю от удовольствия и невероятного облегчения от того, что он наконец-то снова внутри меня. Прошло так много времени с той последней ночи в клубе, когда всё рухнуло. С тех пор, как он узнал, кто я на самом деле.
Он не даёт мне времени прийти в себя. Он входит в меня снова и снова, жёстко, быстро и грубо, с силой сжимая мои бёдра. Он заявляет на меня свои права, наказывает меня, вымещая свой гнев на моём теле единственным известным ему способом. И я принимаю всё, что он мне даёт. Я обхватываю его ногами за талию и отвечаю на каждый толчок, впиваясь ногтями в его плечи так сильно, что остаются следы.
— Назови моё имя, — требует он хриплым голосом. — Я хочу услышать, как ты его произносишь.
— Лука. — Его имя вырывается у меня с придыханием. — Боже, Лука, пожалуйста... — Он даже не пытается доставить мне удовольствие, но с каждым толчком его таз с силой давит на мой клитор, его толстый член растягивает меня до предела, и я чувствую, что вот-вот кончу. Я кончу от его члена, потому схожу с ума по этому мужчине, который меня ненавидит, но в которого я безумно влюблена.
— Пожалуйста, что? — Его ритм не сбивается. — Пожалуйста, трахни меня сильнее? Пожалуйста, сделай мне больно? Что, Джулия, пожалуйста?
— Пожалуйста, не останавливайся. — Мой голос дрожит от предвкушения удовольствия, которого мне так не хватает. — Пожалуйста, не переставай меня трогать. Я не могу… мне нужно…
— Тебе это нужно. — Его рука наконец скользит между нами, нащупывая место, где мы соединяемся, и я с криком выгибаюсь на кровати. — Тебе нужно, чтобы я трахал тебя так, будто ненавижу. Так ведь?
— Да. — Если я скажу что-то ещё, он может остановиться, а я приму всё, что он мне даст, даже если это будет только это. Мне нужно, чтобы он был внутри меня. Мне нужна разрядка. — Да, пожалуйста, мне нужно...
Он прерывает меня очередным грубым толчком, и я теряю контроль. Оргазм нарастает быстро и сильно, удовольствие скручивается тугим кольцом у меня в животе. Я выдыхаю его имя, моё тело дрожит, я на грани...
— Кончи для меня, — приказывает он резким голосом. — Дай мне почувствовать это. Кончи на мой член. Я знаю, ты этого хочешь.
Это всё, что мне нужно. Я извиваюсь в его объятиях, моё тело сжимается вокруг него в волнах наслаждения, такого сильного, что это почти причиняет боль. Он стонет от ощущения того, как я сжимаюсь и пульсирую вокруг него, и делает резкие толчки.
Я чувствую, как напрягаются его мышцы под моими руками, а его член пульсирует и извергается внутри меня.
На какое-то мгновение мы остаёмся лишь кожей, жаром и необузданным наслаждением, наши оргазмы подпитывают друг друга, и кажется, что это может длиться вечно. Он кончает, и я чувствую, как сперма стекает по его члену на мои бёдра, а он тяжело дышит надо мной.
А потом он отстраняется и без слов отворачивается от меня.
Я лежу в темноте, моё тело всё ещё трепещет от пережитого, и надеюсь, что он что-нибудь скажет... надеюсь, что он протянет ко мне руку, прижмёт меня к себе и признается, что это что-то для него значило.
Но он молчит. Он просто лежит на спине, уставившись в потолок, его грудь тяжело вздымается и опускается.
Между нами повисает тишина, тяжёлая и удушающая. В конце концов я понимаю, что он не собирается ни говорить, ни признавать то, что только что произошло. Он не собирается давать мне ничего, кроме того, что у него уже есть.
Я встаю на дрожащие ноги, нащупываю на полу ночную рубашку и надеваю её дрожащими руками. Ноги подкашиваются, когда я иду к двери.
Я останавливаюсь в дверях и в последний раз оглядываюсь на него. Он всё так же смотрит в потолок, его лицо в темноте не разглядеть.
— Лука...
— Убирайся.
У меня сдавливает грудь, и я убегаю в свою комнату. Забираюсь на холодную пустую кровать и не даю себе разреветься, хотя очень хочется.
Если я заплачу, это будет означать, что я надеялась на большее, что я думала, будто это что-то изменит между нами.
А я больше не могу позволить себе надеяться. Именно надежда и привела меня в эту передрягу.
* * *
На следующий день мы об этом не говорим. Лука уходит до того, как я просыпаюсь. Имбирный чай, как обычно, на столе. Рядом, как обычно, лежат витамины для беременных. Всё точно так же, как и раньше.
Но нет. Что-то изменилось. Физический барьер между нами разрушен, и напряжение стало ещё сильнее, чем раньше.
В этот вечер я ловила себя на том, что наблюдаю за ним во время ужина — семейного собрания в доме моего отца, где нам снова приходится играть свои роли. Он серьёзно беседует с Ромео о чём-то, связанном с бизнесом, и жестикулирует, чтобы подчеркнуть свою мысль. А я могу думать только о том, как эти руки ласкали моё тело прошлой ночью, как его пальцы впивались в мои бёдра. Он прикасался ко мне так, словно хотел заклеймить, заявить на меня свои права и одновременно наказать.
