Он никогда не упоминает об этом и не признается, что делает это, и никогда не задерживается достаточно долго, чтобы я успела его поблагодарить.

Я всё равно боюсь что-то сказать, потому что боюсь, что, если я обращу внимание на эти маленькие знаки внимания, он перестанет. Он поймёт, что слишком мягок со мной, слишком заботлив, и снова замкнётся в себе, и я уже не смогу до него достучаться.

Поэтому я молча пью чай, ем фрукты и крекеры. Я принимаю витамины для беременных, которые он оставляет рядом с кружкой, — дорогие, те, что мне посоветовал врач, а не какие-нибудь дешёвые из аптеки.

Я убеждаю себя, что это что-то значит, и он обращает на меня внимание, потому что ему не всё равно из-за ребёнка, даже если я ему безразлична. Это немного. Но это уже больше, чем было неделю назад, когда он едва выносил моё присутствие в одной комнате.

Напряжённость в нашем браке с каждым днём только нарастает. Мой отец, похоже, твёрдо намерен создать видимость счастливого брака, придумывая всё новые и новые поводы, чтобы мы были на людях вместе. Нас с Лукой всё чаще приглашают на семейные ужины, деловые мероприятия и вечеринки. Он пытается показать, что семья сильна и едина, чтобы избежать дальнейших проблем, но мне кажется, что мы проходим один за другим все круги ада. Думаю, Луке приходится не легче, и от этого мне становится только хуже.

У меня был приём у врача, на котором Лука послушно присутствовал, почти не глядя на меня и уделяя все внимание доктору, из-за чего в кабинете повисла неловкая тишина, которую, я знаю, все почувствовали. Каждое наше взаимодействие пронизано невысказанным, обидой, которая заполняет всё пространство, которое должно быть заполнено чем-то другим. Чем-то лучшим.

Иногда я ловлю на себе его взгляд. Он следит за каждым моим движением по комнате с такой пристальностью, что у меня мурашки бегут по коже. Когда я прохожу мимо, его челюсть напрягается, под кожей перекатываются желваки, словно он физически сдерживается, чтобы не протянуть ко мне руку.

Когда я оказываюсь достаточно близко, чтобы коснуться его, он сжимает кулаки, костяшки белеют от напряжения. Я знаю, что он всё ещё хочет меня. Я вижу это в каждой напряженной линии его тела, в каждом резком вдохе, который он делает, когда я случайно касаюсь его.

Я даже не уверена, что он до конца это осознает, но желание никуда не делось, оно такое же сильное, как и раньше, может быть, даже сильнее, потому что теперь оно смешалось с гневом, предательством и всем тем, что мы не можем сказать друг другу.

Но он не станет действовать.

Он не позволит себе прикоснуться ко мне, потому что это может быть воспринято как прощение. Он ясно дал понять, что не готов меня простить.

Сомневаюсь, что он когда-нибудь это сделает.

В четверг вечером за семейным ужином я разговариваю с Саванной, когда ко мне подходит Лука. Он ничего не говорит, просто обнимает меня за талию. Его ладонь сквозь тонкую ткань моего платья кажется тёплой, его пальцы скользят по моему бедру, и мне приходится сдерживаться, чтобы не прильнуть к нему. По моей коже пробегают искры, я чувствую, как напрягается всё моё тело, и сжимается, изнывая от желания. Я так сильно его хочу, что едва могу дышать.

— Хорошо проводишь время? — Спрашивает он таким низким голосом, что только я могу расслышать в нём напряжение.

— Да, — бормочу я в ответ, стараясь, чтобы мой голос не звучал так же прерывисто, как моё дыхание, хотя это и ложь. Я измотана, меня тошнит, и я так отчаянно одинока, что готова закричать.

Его рука слегка сжимает мою талию, не так сильно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы напомнить мне, что это всего лишь представление. И эта нежность — фальшивая, напускная, ради тех, кто за нами наблюдает.

— Хорошо, — говорит он и уходит, пересекая комнату, чтобы поговорить с Ромео, а я остаюсь стоять, чувствуя, как его прикосновение обжигает меня сквозь платье.

Саванна сочувственно смотрит на меня.

— Как ты держишься?

— Нормально, — автоматически отвечаю я. Что ещё я могу сказать? Что я тону в этом браке? Что я задыхаюсь под тяжестью его ненависти и не знаю, сколько ещё смогу так продержаться?

— Джулия...

— Я в порядке, — повторяю я, на этот раз более уверенно. — Правда. Всё хорошо.

Она мне не верит. Я вижу это по её глазам. Но она не настаивает, просто сжимает мою руку и переводит разговор на что-то более безопасное.

Я молча досиживаю ужин и еду домой. Я сухо прощаюсь с ним в коридоре, где мы стоим на расстоянии метра друг от друга, как чужие, вместо того чтобы быть мужем и женой. А потом я иду в свою комнату и рыдаю в подушку, пока не выдыхаюсь.

Вот такая у меня теперь жизнь — холодное, пустое существование, в котором мужчина, которого я люблю, едва может смотреть на меня. Где каждая мелочь: чашка чая, пачка крекеров, воспринимается как спасательный круг, за который я боюсь ухватиться, потому что его могут отнять в любой момент.

Я не знаю, сколько ещё смогу так продержаться.

А потом, примерно через шесть недель после нашей свадьбы, я просыпаюсь посреди ночи от крика.

На мгновение я теряюсь, сердце бешено колотится, в кровь хлынул адреналин. Я понимаю, что звук доносится из коридора, из комнаты Луки, и это не просто крик. Это звук, который издаёт человек в абсолютном ужасе. Он бьётся в конвульсиях. Тяжело дышит. Что-то с грохотом ударяется о стену.

Я вскакиваю с кровати, не успев толком осознать, что делаю, и бегу по коридору к его двери. Наверное, мне стоило оставить его в покое и дать ему самому справиться с тем кошмаром, который его одолел. Но я не могу выносить звуки его боли, даже после всего.

Особенно после всего.

Его дверь закрыта, но не заперта. Я толкаю её и вижу, что он запутался в простынях, его тело напряжено, а лицо искажено. Он что-то бормочет, я не могу разобрать, слова звучат грубо и отрывисто.

— Лука. — Я подхожу к кровати. — Лука, проснись.

Он не отвечает. Он просто продолжает метаться и издавать эти ужасные звуки, от которых у меня сжимается сердце. Я протягиваю руку и нежно касаюсь его плеча.

— Лука, всё в порядке. Ты...

Я не успеваю договорить.

В одну секунду я стою у кровати, положив руку ему на плечо. В следующую я уже лежу на матрасе на спине, из лёгких вышибло весь воздух, а его рука сжимает моё горло.

Его глаза открыты, но взгляд расфокусирован, он всё ещё в том аду, в который его затянул кошмар. Он сжимает моё горло не так сильно, чтобы полностью лишить меня воздуха, но достаточно, чтобы я чувствовала, как мой пульс бьётся под его ладонью. Его тело придавливает меня к матрасу, его вес огромен и непомерен.

На мгновение мы оба замираем.

Я чувствую, как его сердце бьётся у меня на груди, и ощущаю дрожь в его руке, которой он обхватил моё горло. Его дыхание тяжёлое и прерывистое, зрачки расширены от адреналина и страха.

А потом он моргает. Я вижу, как он приходит в себя и понимает, где он находится, что он делает и кого прижимает к матрасу.

— Джулия. — Моё имя звучит сдавленно. — Чёрт. Я...

Его рука всё ещё у меня на горле, большой палец лежит на пульсе. Его тело по-прежнему прижимается ко мне, его бёдра так плотно прилегают к моим, что, несмотря ни на что, внизу живота разливается жар. Мы оба тяжело дышим, воздух между нами наэлектризован от напряжения, которое нарастало неделями.

Я вижу, какая борьба идёт у него в глазах: желание борется с гневом, потребность — с гордостью.

А потом что-то ломается, и он целует меня.

В этом поцелуе нет ни нежности, ни ласки, ничего похожего на то, как он целовал меня в клубе, когда думал, что я — Валентина, и между нами всё было идеально. Этот поцелуй — злой и отчаянный, в нём всё то, что мы не сказали друг другу, вся обида, боль и тоска, которые копились в тишине.

Но он хочет меня, и я тоже хочу его, сильнее, чем кто-либо из нас готов признать вслух.

Я отвечаю ему с таким же отчаянием, мои руки взлетают и хватаются за его плечи, а тело прижимается к нему. Я изголодалась по этому: по любым прикосновениям, любой связи, любому знаку того, что он всё ещё испытывает ко мне что-то помимо презрения.