Его слова бьют наотмашь, но я не подаю виду, что они меня задели.

— Это твоя задача — исправить ситуацию, — говорит он, и теперь его голос звучит жёстче и холоднее. — Ты удачно выйдешь замуж, Джулия. Ты сама выберешь одного из этих мужчин, или я выберу за тебя, и ты примешь его с достоинством и благодарностью. Ты покажешь другим семьям, что Сирес всё ещё сильны, всё ещё едины, всё ещё достойны их уважения и страха. Ты понимаешь?

Я слегка киваю.

— Да, папа.

— Это не просьба. — Он снова берёт свой бокал и медленно делает глоток. — Это твой долг. Для этого тебя и растили. Твоё образование, всё, что мы тебе дали, — всё это было ради этого момента, ради того, чтобы ты вышла замуж и укрепила нашу семью и наше положение. С тобой хаос Ромео закончится. Ты будешь дочерью, которая делает то, чего от неё ждут.

Его властность, категоричность его голоса давят на меня, душат, и внезапно, впервые в жизни, столкнувшись с его непререкаемыми приказами, я хочу закричать. Я хочу сказать ему, что я не пешка, которой он играет на своей доске, что я человек со своими желаниями, потребностями и стремлениями.

Я хочу спросить его, задумывался ли он когда-нибудь о том, чего хочу я, приходило ли ему в голову, что у меня могут быть мечты, не связанные с тем, чтобы быть проданной тому, кто больше заплатит.

Меня пугает та ярость, с которой мой разум реагирует на холодность его голоса, и мне приходится вцепиться в край стула, чтобы не вздрогнуть. Как будто всё это внезапно стало очень реальным, и моё тело инстинктивно реагирует на эту реальность.

Я медленно выдыхаю и ничего не говорю о том, что только что пронеслось у меня в голове. Вместо этого я встречаюсь с ним взглядом.

— Я понимаю, пап. Я тебя не разочарую.

Его лицо слегка смягчается.

— Я знаю, что не разочаруешь, малышка. Ты всегда была моей хорошей девочкой. Моей послушной дочерью. — Он встаёт, давая понять, что разговор окончен. — Скоро придут гости. Не забудь спуститься вниз, чтобы их поприветствовать.

— Да, папа. — Я встаю и иду к двери, чувствуя, что ноги странно не слушаются меня, словно я парю над собой и наблюдаю за тем, что происходит с кем-то другим. Я уже положила руку на дверную ручку, когда он снова заговорил.

— Джулия.

Я оборачиваюсь.

— Я вижу, ты выбрала мамины серьги. Хороший выбор. Она была хорошей женой. Она была верна мне до конца и подарила мне наследника. Не забывай о ней сегодня вечером.

А потом она умерла, так и не успев стать проблемой. Эта мысль, как и все предыдущие, пугает меня. Не в моём духе так остро реагировать, даже вспоминать прошлое, не говоря уже о том, чтобы отвечать. Я киваю, выдавливая из себя слабую улыбку.

— Конечно, папа.

Я выхожу из его кабинета и закрываю за собой дверь. Мои руки слегка дрожат, и я прижимаю их к животу, пытаясь унять внезапную тошноту, подступающую к горлу.

Такова моя жизнь. Так было всегда. С самого детства я знала, что меня выдадут замуж ради блага семьи, и что моя ценность заключается в том, какие связи я смогу наладить. Меня готовили к этому, шлифовали и совершенствовали, как бриллиант, предназначенный на продажу. И я смирилась, потому что, а что мне оставалось?

Но смирение и желание — это две большие разницы. И эта разница внезапно ударила по мне со всей силы.

Я протягиваю руку и касаюсь одной из серёжек. Моя мама надела их в день своей свадьбы. Интересно, чувствовала ли она то же самое, что и я, — будто её ведут на заклание в красивом платье.

Интересно, жалела ли она когда-нибудь об этом?

Дальше по коридору я слышу звуки последних приготовлений — звон хрусталя, бормотание персонала, проходящего по комнатам, и низкий гул мужских голосов. Ромео, должно быть, уже здесь, и, вероятно, Лука тоже. Правая рука моего брата, его лучший друг, человек, который был неотъемлемой частью нашего дома, сколько я себя помню.

Мужчина, в которого я была влюблена с шестнадцати лет.

Я отгоняю эту мысль, как только она приходит мне в голову, и прячу её глубоко внутри, где она не причинит мне вреда. Лука для меня под запретом во всех смыслах. Он лучший друг Ромео, работает на мою семью, и даже если бы всё это не имело значения, с тех пор как я вернулась из школы-интерната, он ясно дал понять, что видит во мне не более чем младшую сестру своего лучшего друга. Его прежняя непринуждённая привязанность ко мне сменилась профессиональной дистанцией и сдержанной вежливостью.

Боль не должна быть такой сильной.

Я делаю глубокий вдох и иду по коридору к парадному входу в особняк.

Первый этаж преобразился, стал ещё более изысканным и нарядным, чем обычно, — совсем как я. Каждая поверхность блестит, каждый цветок идеально уложен, каждая деталь на своём месте. Наш шеф-повар превзошёл сам себя, и стол в столовой будет сервирован нашим лучшим фарфором и хрусталём. Это демонстрация богатства и власти, едва уловимая, но безошибочно узнаваемая. Вот что у тебя могло бы быть, говорит она. Вот что значит союз с Сирес.

Я нахожу Ромео в гостиной, он стоит у окна со стаканом виски в руке. На нём сшитый на заказ тёмный костюм, который, вероятно, стоит больше, чем большинство людей зарабатывают за месяц, его тёмные волосы идеально уложены, а выражение лица невозможно прочесть. Когда он видит меня, на его лице мелькает что-то — намёк на чувство вины, смешанное с сочувствием.

— Джулия, — говорит он, и его голос звучит мягче, чем обычно. — Ты прекрасно выглядишь.

Я вздрагиваю. Мой брат по-своему любит меня, но у него диагностированный социопатический распад личности. До встречи с Саванной я была единственным человеком, к которому он испытывал какие-то чувства. Способность Саванны пробуждать в нём романтические чувства стала причиной того, что он так сильно ею увлёкся и боролся за неё. Я никогда не воспринимала его привязанность ко мне как нечто само собой разумеющееся, но то, как нежно и бережно он ведёт себя сейчас, говорит о том, что сегодня произойдёт нечто важное.

— Спасибо. — Я подхожу к нему и встаю рядом, глядя на подъездную дорожку, по которой скоро начнут подъезжать машины. — Ты останешься на ужин?

— Данте хочет, чтобы я был здесь. Демонстрация семейного единства. — Он делает глоток из своего бокала, и я чувствую, что он за мной наблюдает. — Ты в порядке?

Этот вопрос удивляет меня ещё больше. Ромео обычно не склонен проявлять излишнюю эмоциональность.

— Я в порядке.

— Знаешь, ты не обязана это делать. Если не хочешь, то и не надо.

Я чуть не смеюсь. Я вижу, что он говорит серьёзно, но мы оба знаем, что это неправда.

— Да, я так и думала. — Саркастически говорю я. — Папа ясно дал это понять... Ты наследник, Ромео, тебе многое может сойти с рук, чего не сойдёт мне. Ты знаешь, что я не могу отказаться.

Ромео сжимает челюсть.

— Он всё ещё злится из-за Саванны, и вымещает это на тебе.

— Он делает то, что, по его мнению, лучше для семьи. — Слова отдают горечью, но я всё равно их произношу. — И он прав. Кто-то должен стабилизировать ситуацию после... всего, что произошло.

— Это не твоя обязанность.

— Разве? — Я встречаюсь с ним взглядом и вижу в его глазах отражение собственного разочарования. — Я из рода Сирес, Ромео. Мы так поступаем. Этого от нас и ждут. Я не против того, что ты поступаешь по-своему, но для меня всё будет по-другому. Так было всегда.

Он, кажется, хочет возразить, но прежде чем он успевает, я слышу шаги за спиной.

Я оборачиваюсь, и у меня перехватывает дыхание. Лука.

Он входит в комнату, и при виде него всё остальное отходит на второй план. На нём угольно-серый костюм, который идеально сидит, подчёркивая широкие плечи и мускулистое телосложение. Короткие тёмные волосы зачёсаны назад, открывая острый подбородок и зелёные глаза, которые уже много лет преследуют меня в моих снах. Золотая цепочка на его шее блестит на свету, и я вижу край татуировки, выглядывающий из-под воротника.

Он самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела, и смотреть на него больно.