— Только что подъехала первая машина, — говорит он Ромео низким профессиональным голосом. Затем его взгляд на секунду останавливается на мне. — Джулия.

— Лука. — Я стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно, нейтрально, ничего не выдавая. Клянусь, я слышу, как он слегка дрожит, но если кто-то ещё и слышит, то никто этого не выдаёт.

Какое-то время мы просто смотрим друг на друга, и я гадаю, видит ли он это — желание, тоску, отчаянную надежду на то, что, может быть, всё как-то сложится по-другому. Но потом он отводит взгляд, его лицо остаётся непроницаемым, и я знаю ответ.

Он не видит. Не так, как мне бы хотелось.

Между нами словно океан, и я тону в нём. Так было с тех пор, как я вернулась домой: мы обменивались вежливыми фразами, но прежней лёгкой дружбы между нами уже не было. Когда я была помладше, до школы-интерната, Лука трепал меня по волосам и поддразнивал. Он отвечал на мои бесконечные вопросы о его работе с Ромео, иногда брал меня с собой, когда они не делали ничего опасного. Он относился ко мне как к младшей сестре, и меня это устраивало, потому что я была слишком мала, чтобы хотеть чего-то большего.

Но потом мне исполнилось шестнадцать, и всё изменилось.

Я помню тот самый момент, когда поняла, что влюблена в него. Было лето, и они с Ромео были в спортзале, отрабатывали боевые приёмы. Я должна была заниматься, но тайком вышла, чтобы посмотреть на них. На Луке не было рубашки, его кожа блестела от пота, и я почувствовала что-то такое, чего никогда раньше не испытывала. Он был прекрасен и опасен, и даже не подозревал, что я смотрю на него, затаив дыхание.

Теперь я понимаю, что в тот первый момент это была не любовь, а чистая и простая похоть. Но всё лето после того дня я заучивала каждую чёрточку его лица, запоминала каждую улыбку, каждый смех, каждый добрый поступок. Я так сильно в него влюбилась, что знала: никогда не смогу разлюбить.

Следующие три года я пыталась забыть его и убедить себя, что это была просто влюблённость, подростковое увлечение, которое со временем пройдёт. В оставшиеся два года в школе-интернате я старалась вообще не думать о нём, когда не была дома.

Но это не помогало.

Даже наоборот, становилось только хуже. Последний год в школе-интернате я провела, лёжа по ночам на своей узкой кровати, зажав руку между ног и представляя, что это Лука прикасается ко мне. Я представляла его руки на своей коже, его губы на моих, его тело, прижимающее меня к матрасу. Я представляла, как будет звучать его голос, когда он произнесёт моё имя в темноте, как я буду ощущать его вес на себе, каково это будет — наконец-то получить его таким, каким я хотела его видеть.

Я думала о нём, кусала подушку, чтобы заглушить стоны, а потом лежала в темноте, чувствуя себя виноватой, пристыженной и отчаянно, мучительно одинокой. Потому что я знала, что этого никогда не случится. Я знала, что для Луки я не более чем младшая сестра Ромео, которую нужно оберегать и держать на расстоянии. И даже если бы он хотел меня, а он явно не хотел и до сих пор не хочет, ему бы это не позволили. Ромео убил бы его. Мой отец убил бы его. Вся семья сочла бы это предательством.

Поэтому я загнала эти чувства как можно глубже и убедила себя, что они исчезнут, когда я вернусь домой и снова увижу его. И что реальность разрушит эту фантазию.

Но реальность только усугубила ситуацию. Теперь я вижу его почти каждый день, и каждое наше общение — это свежая рана. Каждое вежливое приветствие, каждый момент, когда он смотрит на меня этими пустыми, профессиональными глазами... это меня убивает.

И хуже всего те моменты, когда я чувствую хоть какую-то связь с ним, как, например, когда я не так давно помогла защитить Саванну от её безумного бывшего жениха. Лука был там, он привёл людей нам на подмогу, и я увидела благодарность в его глазах, когда он понял, что я не отступила, и что я смелее и сильнее, чем он мог себе представить.

Такие моменты случаются нечасто. И я не думаю, что они такие, какими мне хотелось бы их видеть.

— Я пойду поприветствую наших гостей, — быстро говорю я и, не дожидаясь ответа, ухожу.

Первым приходит Марко Ферри. На вид ему около сорока пяти, он среднего роста, с редеющими волосами и скорее интеллигентным, чем красивым лицом. Но он богат, у него хорошие связи, а его семья контролирует значительную территорию в северной части штата. Он приветствует моего отца с непринуждённой фамильярностью старого делового партнёра, пожимает руку Ромео, а затем поворачивается ко мне.

— Синьорина Сирес, — говорит он, берёт мою руку и подносит к губам. — Рад наконец с вами познакомиться. Ваш отец так много о вас рассказывал.

Его рука мягкая, а губы сухие. Я улыбаюсь и говорю всё, что нужно, играя роль радушной хозяйки, но внутри я кричу. Этот мужчина по возрасту годится мне в отцы. При мысли о том, что он прикасается ко мне, что я делю с ним постель, у меня мурашки бегут по коже. От того, что он держит меня за руку, мне хочется вздрогнуть, но я заставляю себя сохранять полную неподвижность и продолжаю улыбаться.

— Мне очень приятно, синьор Ферри. Добро пожаловать в наш дом.

— Пожалуйста, зови меня Марко, и давай на «ты». — Он оценивающе смотрит на меня, и я чувствую себя скотом, которого оценивают на рынке. — Твой отец не преувеличивал. Ты даже красивее, чем он описывал.

— Ты слишком добор.

— Вовсе нет. Такая красота встречается редко, особенно в сочетании с такой грацией и благородством. — Он всё ещё держит меня за руку, его большой палец касается моих костяшек, и от этого у меня сводит живот. — Я с нетерпением жду возможности познакомиться с тобой поближе сегодня вечером.

Я как можно вежливее высвобождаю руку и извиняюсь, чтобы поприветствовать следующего гостя. Там, где он меня коснулся, кожа словно онемела, и мне приходится сдерживаться, чтобы не вытереть руку о платье.

Следующие несколько мужчин, как и Марко, намного старше меня, пока не появляется Энцо Галлари. Он моложе — лет тридцати, не больше, и красив почти до совершенства. У него тёмные волосы и глаза, а улыбка очаровательна и лишь подчёркивает его черты, но в ней нет ни капли теплоты. На нём дорогой костюм и ещё более дорогой парфюм, и когда он берёт меня за руку, то задерживает её в своей чуть дольше, чем следовало бы.

— Джулия. — Я замечаю, что он не называет меня синьориной, то есть не проявляет должного уважения. — Я с нетерпением ждал этого вечера.

В его глазах есть что-то такое, от чего у меня подступает тошнота. В них читается хищное собственническое выражение, как будто он уже решил, что я принадлежу ему. Его рука тёплая и слегка влажная, и когда он наконец отпускает мою, мне приходится подавить желание вытереть её о платье.

— Спасибо, что пришли, синьор Галлари.

— Энцо, пожалуйста. Думаю, мы ещё не раз увидимся. Не стоит церемониться. — Его улыбка становится шире, и мне хочется отступить на шаг. — Должен сказать, фотографии, которые показал мне твой отец, не оценивают тебя должным образом. Ты восхитительна.

От того, как он это произносит, я чувствую себя голой, незащищённой, как будто он уже представляет, как я выгляжу без одежды, и как я буду звучать под ним. Я заставляю себя улыбнуться и поблагодарить его, чтобы сыграть ту роль, которую я должна сыграть. Но внутри я содрогаюсь. У меня снова возникает это чувство, будто я хочу закричать.

Алессандро Ферруччи приходит последним, и он не похож на двух других. Он ближе к моему возрасту, ему, наверное, от двадцати пяти до тридцати, и он красив, но сдержанно. У него тёмно-каштановые волосы и ореховые глаза, и, насколько я могу судить, его улыбка самая искренняя из всех. Он здоровается со мной уважительно, почти робко, и я не испытываю к нему такой же ненависти, как к остальным.

— Для меня большая честь познакомиться с вами, синьорина Сирес, — говорит он, и его голос звучит более искренне, чем у остальных. — Спасибо, что приняли меня в своём доме.

Из всех них он мне нравится больше всех. Он добрый, ведёт себя соответственно возрасту, и от него у меня не бегут мурашки по коже. Но когда я смотрю на него, то ничего не чувствую. Ни искры, ни влечения, ни интереса.