Я стараюсь не думать о том, почему так происходит, но в глубине души знаю ответ.

Потому что он не Лука.

— Для меня это большая честь, синьор Ферруччи. Пожалуйста, входите.

— Алессандро, пожалуйста. — Он тепло и искренне улыбается, и мне приходится сдерживаться, чтобы не закатить глаза от того, что все мужчины говорят одно и то же. Пожалуйста, зовите меня по имени, мы с вами ещё так много не знаем друг о друге. — Надеюсь, у нас будет возможность поговорить сегодня вечером. Ваш отец упомянул, что вы особенно интересуетесь классической литературой. Надеюсь, мы сможем обсудить это подробнее.

По крайней мере, он старается видеть во мне человека, а не просто приз, который нужно завоевать. Я должна быть благодарна за это, и оценить его доброту. Но я могу думать только о том, что он не тот мужчина, который мне нужен.

Мы проходим в столовую, и я оказываюсь между Алессандро и Энцо, а напротив меня — Марко. Мой отец сидит во главе стола, слева от него — Ромео, а рядом с Ромео — Лука. Обычно я сижу справа от отца, но сегодня меня посадили в центре стола, думаю, так им будет проще вовлечь меня в разговор. Я сижу дальше всех от Луки, и это точно не по его вине, никто не знает, как я к нему отношусь, даже сам Лука, но всё равно это выглядит нарочито.

Я заставляю себя не думать о том, что предпочла бы сидеть напротив него.

Начинается ужин, и я прекрасно справляюсь со своей ролью. Я улыбаюсь в нужные моменты, смеюсь над удачными шутками и задаю правильные вопросы. Я идеальная дочь, идеальная потенциальная жена, и каждый из этих мужчин видит во мне именно то, что хочет. Марко рассказывает о своих деловых начинаниях, недвижимости и связях:

— Сейчас у меня есть активы в трёх штатах, — говорит он, аккуратно разрезая стейк. — В основном это недвижимость, но я также занимаюсь грузоперевозками. Прибыль отличная, а с нужными связями, которые, конечно же, есть у вашей семьи, потенциал для роста значительный.

Он явно пытается произвести на меня впечатление своим богатством и властью, и я киваю, изображая заинтересованность.

— Звучит очень впечатляюще, синьор Ферри.

— Марко, пожалуйста, как я уже говорил. — Он улыбается мне, и в этой улыбке есть что-то отеческое, от чего у меня мурашки по коже. — Думаю, мы с тобой могли бы жить очень комфортно, Джулия. У меня есть дом в городе, ещё один в Хэмптоне, и я подумываю о покупке виллы в Тоскане. Ты ни в чём не будешь нуждаться. Я давно хотел, чтобы у меня была жена, которую можно баловать роскошью. Я люблю баловать красивых женщин. Ты могла бы получить всё, что пожелаешь.

Кроме любви и страсти. Кроме права голоса в собственной жизни. И снова эти мысли меня пугают. До сих пор я смирялась со всем. Почему же я вдруг так яростно сопротивляюсь? Просто потому, что теперь всё по-настоящему? Потому что совершенно очевидно, что у меня никогда не было выбора? Или из-за того, что за последние месяцы я подсознательно наблюдала за отношениями Ромео и Саванны и захотела того, чего никогда раньше не хотела, и теперь это наконец всплыло на поверхность?

— Это очень щедро с твоей стороны, — говорю я, потому что что ещё я могу сказать?

Энцо ведёт себя более напористо. Он наклоняется ко мне, когда мы разговариваем, и его рука иногда касается моей руки или плеча.

— Знаешь, Джулия, — говорит он низким интимным голосом, — думаю, нам с тобой было бы очень хорошо вместе. Ты красивая, умная, воспитанная, в тебе есть всё, что мужчина может желать в жене.

Его рука ложится мне на колено под столом, и мне приходится приложить усилия, чтобы не отпрянуть.

— Вы очень добры, синьор Галлари.

— Энцо. — Его пальцы слегка сжимаются, словно он хочет показать, что я его собственность. — И я не добр. Я честен. Я уже давно ищу себе жену, ту, кто будет рядом со мной, пока я расширяю семейный бизнес. Ту, кто понимает наш мир, знает, как в нём ориентироваться. Кого-то вроде тебя. Тот факт, что ты так невероятно красива, ещё больше разжигает во мне желание воплотить это в жизнь.

В его словах есть намёк, от которого у меня сжимаются зубы. Он уже решил, что всё так и будет, что я выберу его, и моё мнение по этому поводу не имеет значения. Его рука всё ещё лежит у меня на колене, большой палец рисует маленькие круги, от которых мне хочется проткнуть его вилкой.

— Я ценю твой интерес, — осторожно говорю я, слегка отстраняясь, чтобы его рука соскользнула с моего плеча. — Но я считаю, что важно как следует узнать друг друга, прежде чем принимать какие-либо решения.

Его улыбка не затрагивает глаз.

— Конечно. Хотя, думаю, ты согласишься, что мы очень подходим друг другу. Во всех смыслах.

От его тона мне хочется выплеснуть вино ему в лицо.

Алессандро совсем другой. Он расспрашивает меня обо мне: что я изучала в школе-интернате, что люблю читать, что думаю о текущих событиях. Он действительно слушает мои ответы, а когда рассказывает о своих интересах, в его голосе звучит неподдельный энтузиазм.

— Меня всегда восхищала литература прошлого, — говорит он, слегка наклоняясь вперёд. — Моя мать была писательницей. Не профессиональной, но довольно талантливой. Когда я был маленьким, она часто читала мне вслух, рассказывала о разных литературных эпохах и о мужчинах и женщинах, которые их создавали. Когда твой отец упомянул, что у тебя есть особый интерес, я обрадовался возможности познакомиться с человеком, разделяющим мои увлечения.

Это первая искренняя связь, которую я ощутила за весь вечер, и я понимаю, что проявляю больше заинтересованности, чем следовало бы.

— Кто был её любимым писателем?

— Достоевский, — отвечает он с лёгкой гримасой. — Знаю, мрачно. Но она также любила Уайльда, Стокера и Бронте.

— Я очень люблю «Портрет Дориана Грея». И я понимаю, что это почти клише, но, конечно, «Гордость и предубеждение» тоже, — признаюсь я.

В итоге мы несколько минут обсуждаем книги, и это почти приятно. Почти как разговор двух нормальных людей, а не мужчины, который может практически выкупить меня у отца, и женщины, которая не имеет права голоса в вопросе замужества. Но потом он протягивает руку и касается моей руки, всего лишь лёгкое, нежное прикосновение, которое, вероятно, выглядит успокаивающе для окружающих, и я вижу в его глазах что-то такое, от чего мне становится не по себе.

В них читается собственничество, уверенность в том, что он уже решил, что я его.

— Я бы с удовольствием сводил тебя на открытие галереи на следующей неделе, — говорит он. — В Метрополитен-музее открылась новая выставка, которая, думаю, тебе понравится. Мы могли бы устроить вечер: поужинать, сходить в галерею, а потом, может быть, прогуляться по Центральному парку. Разумеется, с соблюдением мер безопасности.

Он приглашает меня на свидание, и все за столом смотрят, как я отреагирую.

— Звучит чудесно, — слышу я свой голос, потому что что ещё я могу сказать? Наверное, я могла бы ему отказать, но из всех, кого я встречала, он — лучший вариант. Я лучше с ним схожу на свидание, чем с кем-либо из присутствующих.

Его улыбка становится шире, и я вижу, как мой отец одобрительно кивает, сидя во главе стола.

Я молодец. Я сделала правильный выбор.

Но мне кажется, я задыхаюсь.

Алессандро отвлекается от меня и обращается к моему отцу, задавая ему вопросы о бизнесе, о том, как идут дела у Сирес. Судя по осторожным намёкам, дела у семьи Сирес, возможно, идут не очень хорошо после скандала с Борегарами, и я краем глаза замечаю, как Ромео напрягается. Но мой отец тут же начинает рассказывать Алессандро, как у нас идут дела, о расширении бизнеса и других вопросах, которые я быстро пропускаю мимо ушей. В любом случае меня это никогда не касалось.

На протяжении всего ужина я постоянно ощущаю присутствие Луки. Каждый раз, когда я бросаю на него взгляд, его лицо остаётся невозмутимым. Но иногда я ловлю на себе его взгляд, и в его глазах мелькает что-то, чего я не могу понять, — кажется, раздражение. Оно исчезает раньше, чем я успеваю его проанализировать, и на его месте появляется всё та же невозмутимость, но оно было.