На следующий день я нахожу Луку в библиотеке. Он сидит в одном из кожаных кресел и что-то читает на планшете. Поздний послеполуденный свет льётся из окон, освещая его тёмные волосы, и какое-то время я просто стою и смотрю на него, запоминая его таким, каким он был прошлым летом.

— Мне нужен твой совет, — говорю я, и он поднимает на меня взгляд с тем самым нарочито нейтральным выражением, которое становится до боли знакомым.

— По поводу чего?

— Энцо. — Я подхожу ближе и сажусь на подлокотник кресла напротив него. — Мне с ним неуютно. То, как он на меня смотрит, что он говорит. Но мой отец, похоже, считает, что он вполне подходящий вариант, и я не знаю, как... с этим справиться.

Это самая откровенная моя речь с тех пор, как я вернулась домой, самая уязвимая. Но, может быть, это пробьёт его броню. И на долю секунды в глазах Луки вспыхивает что-то свирепое. Что-то защитное и почти жестокое. Но потом это проходит, и на смену приходит прежняя профессиональная отстранённость.

— Скажи отцу, что ты чувствуешь, — говорит он. — Если Энцо тебя раздражает, Данте должен знать.

— А если ему всё равно? Если он считает, что я слишком чувствительная, слишком привередливая?

Лука сжимает челюсти.

— Тогда тебе придётся это терпеть. Как ты терпишь всё это.

Слова звучат резко, но за ними скрывается что-то похожее на гнев, хотя я не могу понять, на кого он направлен, на меня, на ситуацию или на него самого.

— Ты думаешь, я должна так поступить? — Тихо спрашиваю я. — Просто терпеть?

— Я думаю, ты должна делать то, чего от тебя ждут. — Его голос звучит ровно и бесстрастно. — Все мы так поступаем в этой жизни.

— Даже если это делает нас несчастными? — Я смотрю на него, пытаясь понять, найти хоть какие-то следы того человека, который смотрел на меня так, будто я что-то значу, будто моё счастье, это то, о чём стоит задуматься. Но он не смотрит мне в глаза. Он снова уткнулся в планшет, не удостоив меня ни словом.

— Хорошо, — говорю я, вставая. — Спасибо за совет.

Я ухожу, пока он не увидел, что на моих глазах вот-вот выступят слёзы. Я не хочу ставить себя в неловкое положение, спрашивая, почему он так жесток, почему обращается со мной так, будто я для него пустое место.

Ужин с Энцо ещё хуже, чем с Марко. Он сидит слишком близко, слишком часто касается моей руки и отпускает комментарии, балансирующие на грани между флиртом и чем-то более мрачным. И всё это время я думаю о словах Луки:

Терпи. Это то, что мы все делаем в этой жизни.

Неужели это всё, на что я способна? Выносливость? Выживание? Механически проживать жизнь, которую за меня решили, когда я была ещё слишком мала, чтобы иметь своё мнение?

Я смотрю через стол на отца, на его довольное лицо, пока он наблюдает, как Энцо «очаровывает» меня. Вот чего он хочет... чего он всегда хотел — дочь, которая делает то, что ей говорят, удачно выходит замуж и укрепляет положение семьи. Моё счастье не учитывается в уравнении.

И Лука... Лука ясно дал понять, что не станет моим спасением. Что бы я ни думала о том, что может произойти между нами, на что бы ни надеялась, этого не случится.

Я в этом одна.

К концу первой недели ситуация прояснилась настолько, что я уже не могу её отрицать.

Алессандро, Марко и Энцо явно лидируют. Мой отец дал это понять, сделав ряд всё более откровенных замечаний об их достоинствах. Алессандро — его любимец: добрый, уважительный, из хорошей семьи. У Марко есть деньги и связи. У Энцо есть амбиции и готовность сделать всё возможное, чтобы подняться по карьерной лестнице. Любой из них был бы приемлемым кандидатом, и ни к одному из них я не испытываю ничего, кроме смирения.

А Лука... Лука в совершенстве овладел искусством избегать меня. Он всегда занят, когда я пытаюсь с ним поговорить, всегда куда-то спешит. Когда мы оказываемся в одной комнате, он садится как можно дальше от меня. Он смотрит на меня, только когда это совершенно необходимо, и когда он это делает, его лицо такое непроницаемое, что у меня щемит в груди.

Я не понимаю, что я сделала не так. Я не понимаю, почему он так сильно изменился. Но я начинаю смиряться с тем, что никогда этого не пойму. Что бы там ни было между нами, даже если это была просто дружба, теперь этого нет.

ЛУКА

Я, чёрт возьми, схожу с ума.

Я чувствую, как меня разрывает на части. Каждый раз, когда в доме Сирес появляется очередной ухажёр, каждый раз, когда Джулия вежливо улыбается какому-нибудь ублюдку, который не заслуживает даже дышать с ней одним воздухом, в моей груди поднимается что-то дикое и собственническое, словно зверь, рвущийся из клетки.

Я не имею права так себя чувствовать. Я не претендую на неё. У нас с ней нет будущего. Но когда я увидел, как Алессандро во время вчерашнего обеда прикасается к её руке, его пальцы задерживаются на её коже, большой палец скользит по костяшкам, словно он уже запоминает её на ощупь, мне пришлось собрать всю свою волю, чтобы не переломать ему все кости в руке.

Я представлял это в мельчайших подробностях: хруст каждой фаланги, искажённое от боли лицо, приятный хруст ломающихся хрящей. Я бы начал с указательного пальца, того самого, который осмелился погладить её кожу, и постепенно перешёл бы ко всем остальным. Медленно. Чтобы он прочувствовал каждую секунду.

Так было с каждым из них: я видел, как Энцо два дня назад смешил её, как он наклонялся к ней с хищной улыбкой и шептал что-то на ухо, от чего её щёки краснели. Мне хотелось вмазать ему по морде так, чтобы от него осталась только кровь и выбитые зубы.

Я хотел почувствовать, как его нос хрустит под моими костяшками, хотел увидеть, как самодовольное выражение его лица разбивается вдребезги вместе с челюстью. Я хотел бить его ещё долго после того, как он перестал двигаться, пока мои руки не стали липкими от его крови и он уже никогда не смог бы ей улыбнуться.

Или когда я увидел, как Марко оценивает её, словно товар, который он подумывает купить, как его холодные глаза оценивают её стоимость. Я в подробностях представлял, каково это — всадить пулю ему в голову. Как погаснет свет в его глазах. Как приятно будет после этого услышать тишину. Я столько раз представляла себе это, что чувствую тяжесть пистолета в руке и точно знаю, куда направлю дуло. Прямо ему в висок. Достаточно близко, чтобы он понял, что его ждёт в последнюю секунду. Достаточно близко, чтобы увидеть страх в его глазах, прежде чем я нажму на спусковой крючок.

Жестокие фантазии о том, что я хотел бы сделать с этими мужчинами, которые претендуют на Джулию, преследуют меня почти так же часто, как и другие фантазии, которые я уже не могу контролировать, как бы ни старался.

После того первого званого ужина мне удавалось не думать о ней, когда я сжимал свой член, несмотря на то, что при виде её в том зелёном платье у меня встал. В ту ночь я даже не притронулся к себе, просто напился и уснул. Но после того, как она появилась в гостиной и попросила меня помочь ей выбрать платье... чёрт.

Мне чертовски стыдно признаться, что я не стал ждать до вечера. После того как она ушла, я нашёл одну из ванных комнат в этом огромном грёбаном особняке, запер за собой дверь, достал член и стал его дрочить, представляя, как она примеряет для меня эти платья, медленно снимает одно за другим, прежде чем надеть следующее, а я сижу в кресле со стаканом виски в одной руке и членом в другой. Я представлял, как она выходит из второй ванной в нижнем белье, подходит ко мне и опускается на колени, а я вставляю свой член ей между губ…

Дальше я не продвинулся. Я кончил так сильно, что чуть не раскрошил зубы, сдерживаясь, чтобы не застонать в голос, спустил в одну из роскошных раковин в особняке Сиресов и смотрел, как всё моё чувство вины утекает в канализацию.

С тех пор я дрочу, думая о ней, каждое грёбаное утро и вечер. Я не могу остановиться.

Я уже несколько недель ни с кем не спал. Какое-то время у меня просто не было времени. А потом, после того грёбаного званого ужина и того, как я увидел её в том зелёном платье, у меня не было ни малейшего желания пойти куда-нибудь и подцепить кого-нибудь. Это было бы легко, это всегда легко, но, боже, мне нужна не просто какая-то девушка. Мне нужна Джулия, мать её, Сирес, и я буду до изнеможения дрочить, представляя, каково это было бы.