Или я совершу убийство на глазах у семьи Сирес и схлопочу пулю в лоб за то, что прикончил одного из её ухажёров.

Мне нужно что-то, чтобы отвлечься. По вечерам помогает выпивка, но мне нужно что-то ещё. Что-то, что навсегда вычеркнет её из моей грёбаной головы, но я понятия не имею, что это может быть.

Иначе я совершу ошибку. Большую ошибку.

Я силовик. Насилие — это часть моей работы, часть того, кто я есть. Я совершал поступки, от которых большинство людей пришли бы в ужас, и я никогда не терял сон из-за этого. В этой жизни насилие — это инструмент. Я убивал людей и раньше, и снова буду убивать. Меня это никогда не беспокоило, потому что в этом не было ничего личного.

Но это личное.

Это тот вид насилия, который исходит из места, которое я годами держал взаперти, тот вид, который превращает людей в монстров. И больше всего меня беспокоит не само насилие, а то, как мало оно меня беспокоит. Насколько естественными кажутся эти мысли. Насколько правильными они кажутся.

Я должен быть в ужасе. Я должен воспринимать это как предупреждающий знак о том, что я теряю контроль, что я становлюсь именно той обузой, о которой предупреждал меня Ромео. Вместо этого я ловлю себя на том, что дорабатываю свои фантазии, делаю их более детализированными и реалистичными. И я чувствую, как с каждым днём во мне растёт это чувство, подпитываясь каждой её улыбкой, каждым вежливым смехом, каждым мгновением, когда она делает вид, что всё в порядке.

Образы в моей голове сводят меня с ума. Джулия в свадебном платье идёт к алтарю навстречу Алессандро. Джулия в постели с Энцо, его руки на её теле, он прикасается к ней так, как никогда не смогу прикоснуться я. Джулия стареет вместе с Марко, её свет медленно меркнет под гнетом брака без любви.

Я больше не могу нормально спать. Если я не пытаюсь утолить, казалось бы, бесконечную страсть, которую она во мне пробуждает, то лежу в постели, уставившись в потолок, и прокручиваю в голове сценарии, которые не могу контролировать, и варианты будущего, которые не могу предотвратить.

Когда мне все же удаётся задремать, я вижу её во сне. Иногда это хорошие сны: она в моих объятиях, её губы на моих губах, её тело прижимается ко мне. Я просыпаюсь с болью в сердце и тянусь к той, которой нет рядом. Иногда мне снится свадьба, и я стою там и смотрю, как она выходит замуж за другого. В тот момент, когда она говорит «согласна», я теряю её навсегда. Я просыпаюсь с бешено колотящимся сердцем, сжатыми в кулаки руками и ощущением, что в моих венах бурлит ярость, которой некуда выплеснуться.

Я постоянно на взводе, мои нервы на пределе. Ромео это заметил. Я вижу это по тому, как он наблюдает за мной во время совещаний, словно я — оружие, которое может дать осечку. И он не ошибается.

А через два дня я срываюсь.

Я приехал в дом Сирес на совещание по поводу груза, который должен прибыть с Сицилии, — рутинное дело. Я должен быть сосредоточен, но всё, о чём я могу думать, это то, что Джулия где-то в этом доме, а Алессандро был здесь раньше. Что через несколько недель этот дом может стать и его домом тоже.

Собрание заканчивается, и я иду по коридору к выходу, когда слышу мужской голос.

— Сиськи у неё что надо. Видел, как на ней сидит это платье?

Я останавливаюсь.

— Дочь Данте? — Другой голос, помоложе. — Да, чёрт возьми. Я бы с удовольствием приласкал эти сиськи.

— Алессандро Ферруччи — везучий ублюдок. Ты же знаешь, что он собирается...

Я не помню, как пошевелился. Только что я стоял в коридоре, а в следующую секунду прижал первого охранника к стене, зажав ему горло предплечьем.

— Что, блядь, ты только что сказал? — Мой голос не похож на мой собственный. Он низкий и злобный, скорее звериный, чем человеческий.

Глаза мужчины расширяются. Он пытается заговорить, но я слишком сильно давлю ему на горло.

— Лука, чувак, мы просто... — начинает младший.

Я не даю ему закончить. Я отодвигаю того, что был придавлен к стене, ровно настолько, чтобы снова впечатать его в неё, на этот раз сильнее. Его голова ударяется о штукатурку.

— Что ты говорил? Ты говорил о Джулии Сирес так, будто она кусок мяса? Как будто у тебя есть право даже произносить её имя?

— Мы не хотели...

— Заткнись, мать твою. — Я давлю на него, глядя, как его лицо краснеет. — Не говори о ней. Не смотри на неё. Даже не думай о ней. Понял?

Он пытается кивнуть, но не может пошевелиться. Он хватает меня за руку, но я не двигаюсь с места.

— Лука. — Голос Ромео прорезается сквозь красную пелену. — Отпусти его.

Я не хочу. Я хочу продолжать настаивать, пока что-нибудь не сломается. Пока этот кусок дерьма не поймёт, что за неуважение к Джулии могут быть последствия, и он никогда больше не совершит такой ошибки.

— Лука. — Рука Ромео касается моего плеча. — Отпусти. Его.

Стиснув зубы, я отпускаю мужчину, и он падает на колени, задыхаясь и кашляя. Молодой охранник побледнел и попятился. Но я не закончил.

Я хватаю мужчину за воротник и поднимаю на ноги.

— Извинись.

— Прости, я...

— Не передо мной, кусок дерьма. — Я встряхиваю его. — Перед ней. Ты найдёшь Джулию Сирес и извинишься за неуважение к ней.

— Лука, хватит. — В голосе Ромео появились нотки раздражения.

Но красная пелена всё ещё стоит у меня перед глазами, пульсируя. Нос мужчины совсем рядом, и я представляю, как легко было бы сломать его. Один быстрый удар. Хруст хряща. Кровь хлещет по его лицу.

Я делаю это, не успев передумать.

Мой кулак врезается ему в нос, и я слышу тот самый приятный хруст, которого так жаждал. Он кричит, кровь хлещет по его лицу, и я отпускаю его.

— Господи, Лука! — Ромео хватает меня за руку и оттаскивает назад. — Что с тобой, чёрт возьми, не так?

Младший охранник помогает подняться второму, и они оба пятится от меня, как от бешеного.

— Отведите его к врачу, — рявкает на них Ромео. — И не болтайте об этом. Оба.

Они исчезают в коридоре, а Ромео поворачивается ко мне.

— В мой кабинет. Сейчас же.

Кабинет Ромео находится на втором этаже, с видом на сад. В окно я вижу, как Джулия сидит на скамейке и читает. Она понятия не имеет, что только что произошло, и что я чуть не убил человека за то, что он говорил о её теле.

— Садись, — говорит Ромео, закрывая за нами дверь.

Я не сажусь. Не могу. Во мне слишком много энергии, слишком много ярости, которая ищет выход.

— Что это, чёрт возьми, было? — Спрашивает Ромео.

— Он неуважительно отзывался о твоей сестре.

— И ты сломал ему нос? — Ромео подходит и встаёт передо мной, заставляя смотреть на него, а не в окно. — Ты чуть не сломал ему трахею, Лука.

— Ты бы сделал то же самое. Они не должны были...

— Нет, не должны были. И я, чёрт возьми, разберусь с этим, потому что я её брат и моя работа — разбираться с таким дерьмом. Но дело не в этом. — Взгляд Ромео становится жёстким. — Дело в том, что ты вышел из-под контроля. Это не первый случай. Ты уже несколько недель на взводе, затеваешь драки, пьёшь ещё больше, пропадаешь посреди совещаний. Что с тобой, блядь, происходит?

Я мог бы ему ответить. Слова так и рвутся с языка, обжигая горло: «Я люблю Джулию. Я схожу с ума, глядя на неё с этими мужчинами. Ещё один плохой день, и я сделаю что-то, за что меня убьют, сошлют или что ещё хуже.

Но я не могу. Потому что Ромео — мой лучший друг, мой брат во всём, кроме крови, и если я расскажу ему, это разрушит все наши отношения.

— Я сам разберусь, — говорю я вместо этого.

— Ты ни хрена не справляешься. — Ромео подходит ближе, его голос становится тише. — Поговори со мной. Пожалуйста. Что бы это ни было, мы во всём разберёмся. Но ты должен рассказать мне, что происходит.

Тревога в его голосе почти доводит меня до предела. Ромео был рядом со мной во всём. Он мне как брат. А я ему вру.

— Ничего, — выдавливаю я. — Просто напряжение. Сделка на Сицилии, поставки, всё, что связано с...

— Не надо. — Ромео обрывает меня. — Не оскорбляй меня ложью. Я знаю тебя, Лука. Я знаю, когда что-то не так. А это? — Он указывает на меня. — Это больше, чем стресс. Это что-то другое.