И теперь он меня ненавидит.

Теперь он всё расскажет Ромео, и Ромео его убьёт, и я потеряю его навсегда.

ЛУКА

После её ухода комната кажется меньше, стены давят со всех сторон под тяжестью всего, что только что произошло. Я стою в центре, всё ещё сжимая руки в кулаки, и пытаюсь вспомнить, как дышать.

Механика этого процесса должна быть простой, но в груди так тесно, будто кто-то обмотал мои рёбра стальными обручами и медленно, методично стягивает их, пока что-то не сломается.

Валентина была Джулией.

Эта мысль снова и снова кружится у меня в голове, как пластинка, застрявшая на одной и той же разрушительной ноте. Каждое мгновение, проведённое с ней, каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый раз, когда я погружался в неё, всё это было построено на лжи, настолько фундаментальной, что я нигде не могу найти точку опоры.

Я подхожу к дивану и тяжело опускаюсь на него, упираясь локтями в колени и обхватив голову руками. Всё это было ненастоящим. Я прижимаю ладони к глазам, пока не вижу звезды, пытаясь заставить свой мозг осознать, что это значит. что я сделал. Что она сделала. Что будет дальше.

Она беременна.

Эти слова эхом отдаются в моей голове, словно смертный приговор. Джулия Сирес, младшая сестра Ромео, дочь Данте, женщина, которую я оберегал и которую отчаянно пытался не хотеть, носит моего ребёнка. И я не знал.

Я не знал, что прикасаюсь к Джулии, не знал, что нарушаю все клятвы, которые когда-либо давал, каждым поцелуем, каждым прикосновением, каждым мгновением, которое я посвящал женщине с чужим лицом.

Тошнота накатывает резко и внезапно, и я едва успеваю добежать до ванной, как меня начинает рвать в унитаз. Моё тело пытается избавиться от яда этого откровения, хотя я знаю, что он уже в моей крови и разрушает меня изнутри. Когда меня отпускает, я откидываюсь на прохладную кафельную стену и смотрю в потолок, тяжело и прерывисто дыша. У меня трясутся руки. Трясётся всё тело. И я ничего не могу с этим поделать.

Я с Ромео с подросткового возраста. Его семья приняла меня, когда у меня ничего не было, дала мне цель, когда я тонул в отчаянии, и сделала меня частью чего-то большего, чем я сам. Я убивал ради них. Я проливал за них кровь. Я поклялась им в верности, и эта клятва была сильнее кровных уз, сильнее семьи, сильнее всего, что я когда-либо знал.

И я нарушил её. Я разрушил всё настолько основательно, что теперь уже ничего не склеить.

То, что я не знал, не имеет значения. То, что она солгала, не имеет значения. Важно то, что я прикоснулся к ней, заявил на неё свои права. Я зачал в ней ребёнка, когда она была помолвлена с другим.

Ромео убьёт меня.

Эта мысль должна была бы напугать меня, но вместо этого я испытываю странное облегчение. По крайней мере, тогда всё было бы кончено. По крайней мере, тогда мне не пришлось бы жить с осознанием того, что я сделал, с осознанием того, что я предал человека, который спас мне жизнь, потому что был слишком слеп, чтобы разглядеть её под париком, в маске и с изменённым голосом.

Я поднимаюсь с пола, брызгаю в лицо холодной водой и смотрю на своё отражение в зеркале. Мне нужно рассказать Ромео.

Мне нужно рассказать ему раньше, чем это сделает Джулия, и признаться во всём: в каждой встрече, в каждой лжи, в которой я неосознанно участвовал, в каждом мгновении, когда я влюблялся в женщину, которая использовала меня, чтобы сбежать от собственной жизни. Если я пойду к нему первым, если я честно расскажу о том, что произошло, может быть, лишь может быть, есть шанс, что он поверит, что я не знал, что я не предавал его намеренно, и это была манипуляция с её стороны, а не предательство с моей.

Вероятность этого невелика. Но это мой единственный шанс.

Я поправляю одежду, провожу руками по волосам и пытаюсь привести себя в порядок, чтобы хоть немного походить на того солдата, которого знает Ромео. На человека, которому он доверяет. На человека, который никогда, ни за что его не предаст.

Вот только я его предал. И теперь мне придётся столкнуться с последствиями.

Дорога до дома Ромео за городом занимает около часа, но кажется, что дольше. Каждый красный сигнал светофора, это вечность, и каждый поворот приближает меня к столкновению, которое может закончиться тем, что я получу пулю в лоб, а моё тело сбросят в реку. Я видел, как Ромео убивал людей и за меньшее, чем то, что сделал я. Я помогал ему убивать людей и за меньшее, чем то, что сделал сам.

Он открывает дверь в спортивных штанах и футболке. Выражение его лица меняется с настороженного на растерянное, а затем и на заинтересованное в мгновение ока.

— Лука? Какого хрена...

— Мне нужно с тобой поговорить. Это насчёт Джулии.

Его поведение меняется. Беспокойство исчезает, сменяясь чем-то холодным и опасным, от чего инстинкт самосохранения кричит мне, чтобы я бежал. Но я не бегу. Я вхожу в дом, когда он отступает в сторону, и слышу, как за моей спиной с грохотом захлопывается дверь.

— Поговорим. — Он ведёт меня в гостиную и скрещивает руки на груди.

Я стою, опустив руки, и всем своим видом показываю, что не представляю угрозы. Если всё пойдёт плохо, а так и будет, я не хочу, чтобы он подумал, будто я тянусь за оружием.

— Я кое с кем встречался, — начинаю я, и мне кажется, что эти слова выдавливают из меня. — Несколько месяцев. С женщиной, с которой познакомилась в клубе на Манхэттене. Её звали Валентина.

Выражение лица Ромео не меняется, но я вижу, как в его глазах мелькают мысли, как он складывает всё воедино и понимает, к чему всё идёт.

— Встречался? — Спрашивает он опасно спокойным голосом.

— Она оказалась не Валентиной. — Я заставляю себя встретиться с ним взглядом и не отводить глаза от его ярости. — Джулией. Твоей сестрой. Я не знал. Клянусь богом, Ромео, я ничего не знал до сегодняшнего вечера.

Повисает гробовая тишина. Ромео не двигается, не говорит, кажется, даже не дышит. Он просто стоит и смотрит на меня с таким выражением лица, что у меня кровь стынет в жилах. Затем он очень медленно прищуривается.

— Объясни.

Я рассказываю ему всё. Каждую деталь, каждое мгновение, каждую ложь, в которой я невольно участвовал. Я рассказываю ему о той первой ночи в клубе, о том, как она подошла ко мне, о том, что на ней был парик и макияж, из-за которых она была совсем не похожа на себя.

Я рассказываю ему о наших последующих встречах: о разговорах, о том, как я влюбился в неё, не зная, кто она на самом деле, о сексе, не вдаваясь в подробности... просто говорю, что это произошло, потому что знаю, что ему не хочется слышать об этом больше, чем нужно.

И наконец я рассказываю ему о сегодняшнем вечере, о том, как я пришёл, а там была Джулия, как она во всём призналась. В том числе в том, что беременна.

Ромео слушает, не перебивая, его лицо — непроницаемая маска. Но я вижу, что под ней клокочет ярость. Его руки сжимаются и разжимаются, на челюсти дёргается мышца, пока он обдумывает мои слова.

Когда я заканчиваю, между нами повисает тишина.

— Ты хочешь сказать, — наконец произносит Ромео таким сдержанным голосом, что становится страшно, — что ты трахал мою сестру неделями... месяцами. Что она беременна от тебя, и она всё это время лгала нам обоим. И ты хочешь, чтобы я поверил, что ты не знал?

— Я не знал, — я говорю это так быстро, что чуть не задыхаюсь. — Клянусь всем, что у меня есть, Ромео. Я не знал, что это она. Она выглядела совсем по-другому. И вела себя совсем по-другому. Ничто... ничто, не наводило меня на мысль, что Валентина — это Джулия.

— За исключением того, что она была Джулией. — Ромео придвигается ближе, и все мои инстинкты кричат мне отступить, приготовиться к жестокости, которая, я вижу, скручивается в его мускулах. — Она всё это время была Джулией. А ты был слишком слеп, чтобы это увидеть.

— Да. — Я не пытаюсь защищаться или оправдываться. — Я был слеп. Я был глуп. Я так отчаянно стремился к тому, что принадлежало мне, что не видел того, что было прямо передо мной.