Не могу понять, чего я на самом деле хочу. Она сжимается вокруг меня, стонет, выгибается, и я забываю, о чём думал, почему так злился. Я забываю обо всем, кроме того, как она ощущается, и как она смотрит на меня, словно я — всё, чего она когда-либо хотела.

Я люблю тебя.

Эти слова звучат в моей голове ясно и сокрушительно. Я открываю рот...

И тут же ловлю себя на этом.

Осознание обрушивается на меня, как ушат ледяной воды. Что, чёрт возьми, я делаю? Что я собираюсь сказать?

Я замираю на полуслове, всё моё тело напрягается от ужаса при мысли о том, как близко я был к тому, чтобы потерять остатки самоконтроля.

— Лука? — Её голос звучит мягко и растерянно. Она протягивает руки к моему лицу, проводит ими по щекам, и я не могу вынести нежности в её прикосновениях и того, как сильно мне хочется прижаться к ней.

— Не надо. — Я резко отстраняюсь, полностью выходя из неё. Воздух обжигает мой напряженный, влажный член, но я всё равно заставляю себя это сделать, хотя всё, чего я хочу, это снова войти в неё и кончить.

— Не трогай меня так.

Она приподнимается, и я вижу, как в её глазах вспыхивает обида.

— Лука, что случилось?

— Ничего не случилось. — Я встаю с кровати, натягиваю боксеры и вставляю в них свой ноющий член. — Это была ошибка. Я не должен был... мы не должны были…

— Мы занимаемся этим уже две недели. — Её голос звучит тихо и надломлено, как будто я отнял у неё единственное, что у неё осталось. — Что изменилось?

Я чуть не сказал тебе, что люблю тебя, но не могу этого допустить.

— Я устал, — огрызаюсь я. — Я всё равно не собирался кончать. Иди в свою комнату.

Это грёбаная ложь. Я так близок к оргазму, что вот-вот кончу прямо в трусы. Всё, чего я хочу в этом чёртовом мире, — это снова оказаться в ней, а прямо сейчас, чтобы она ушла и я мог подрочить и кончить, пока мои яйца не взорвались.

Повисает удушающая тишина. Я чувствую, как она смотрит на меня. Я почти слышу вопросы, которые она хочет задать, и аргументы, которые она хочет привести. Но она встаёт с кровати, её идеальное обнажённое тело мелькает перед моим взором, она хватает с пола одежду и быстро натягивает её.

— Ладно, — шепчет она. — Я пойду.

Она идёт к двери, а я заставляю себя не смотреть, как она уходит, и остаюсь на месте, сжав кулаки.

Дверь закрывается с тихим щелчком. Я опускаюсь на край кровати, закрываю лицо руками и пытаюсь отдышаться. Я всё ещё на взводе и не могу ясно мыслить из-за ослепляющей похоти и панических чувств, сжимающих мою грудь.

Я не могу её любить. Не могу. Она лгала мне. Манипулировала мной. Создала себе вымышленную личность, чтобы получить желаемое, не дав мне возможности узнать, с кем я на самом деле. Я не могу, и не позволю, забыть об этом только потому, что моё тело хочет её, только потому, что какая-то предательская часть моего сердца начинает смягчаться по отношению к ней.

Мне нужно восстановить стены, которые она постепенно разрушала каждым отчаянным прикосновением, каждой мольбой, сказанной шёпотом, каждым мгновением уязвимости. Завтра я буду холоднее. Я напомню нам обоим, что такое этот брак и чем он не является.

Я позабочусь о том, чтобы она поняла, что ничего не изменилось.

Я ухожу из дома в пять утра, пока она не проснулась и не начала меня искать. Я не оставляю на столе чай или еду. Я не оставляю ничего, что могло бы намекнуть на то, что мне небезразличен её комфорт или потребности.

Имбирный чай и витамины для беременных стали привычкой, а привычки порождают ожидания, которые ведут к надежде. И я не могу позволить ей надеяться на то, чего не случится.

В офисе я с головой погружаюсь в работу с таким рвением, что даже Ромео удивлённо поднимает бровь.

— Ты в порядке? — Спрашивает он, прислонившись к дверному косяку в маленьком кабинете, который я считаю своим.

— Да. — Я не отрываюсь от отчётов, которые просматриваю: цифр и логистических схем, которые не требуют от меня никаких эмоций.

— Ты здесь с половины шестого.

— Много дел.

— Лука. — Его голос звучит терпеливо, но твёрдо. — Поговори со мной.

— Не о чем говорить. — Наконец я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом, сохраняя невозмутимое выражение лица, которое отточил за последние недели. — Я работаю. За это ты мне и платишь.

Он долго смотрит на меня, и я вижу, что он раздумывает, стоит ли давить. Наконец он вздыхает и выпрямляется.

— Данте хочет встретиться с нами обоими в десять. Что-то насчёт того, что семья Бенедетти активизировалась в Сансет-Парке.

— Я буду там.

Он уходит, а я возвращаюсь к отчётам. Но цифры сливаются в одно бессмысленное пятно, потому что я могу думать только о выражении лица Джулии, когда я вчера вечером велел ей уйти.

Боль. Смятение. Отчаянная надежда, что я скажу что-то другое.

Я должен быть доволен тем, что сохранил свои границы. Я должен испытывать облегчение от того, что вовремя остановился и не наговорил лишнего.

Но вместо этого я чувствую пустоту.

Я должен был встретиться с ней у врача в два часа, но подумывал отменить встречу и сказать, что слишком занят и что я ей не нужен.

Но я этого не сделал.

Несмотря на злость, обиду и отчаянное желание держаться на расстоянии, я не смог заставить себя полностью её бросить. Поэтому в половине второго я вышел из офиса и поехал домой, чтобы забрать её.

Когда я прихожу, она уже ждёт меня в гостиной, одетая в простой сарафан, из-под которого едва заметно выпирает округлившийся животик. Она выглядит уставшей и бледной, как будто спала не лучше меня.

— Готова? — Мой голос звучит ровно, без эмоций.

— Да. — Она берет сумочку и молча следует за мной к машине.

По дороге к врачу мы молчим. Я не свожу глаз с дороги, крепко сжимаю руль и стискиваю зубы, чтобы не сказать что-нибудь... что угодно, лишь бы нарушить эту ужасную тишину между нами. Она тоже не пытается заговорить. Она не спрашивает, почему я уехал, не оставив ей обычного чая и еды, и почему снова веду себя с ней как с чужой после двух недель постепенного потепления.

Я уверен, что она уже обо всем догадалась. И, может быть, она наконец начинает понимать, что это ни к чему не приведёт, физическая близость не означает прощения и что я никогда не стану тем, кем она хочет меня видеть.

Мы приходим в кабинет врача, и администратор встречает нас тёплой улыбкой, которая кажется совершенно неуместной, учитывая напряжение, исходящее от нас обоих.

— Доктор скоро вас примет, — говорит она. — Можете подождать в третьей палате.

Третья палата маленькая и стерильная, в ней есть смотровой стол, застеленный бумагой, табурет на колёсиках и аппарат УЗИ в углу. Джулия сидит на столе, сложив руки на коленях и уставившись в пол. Я прислоняюсь к стене у двери, стараясь держаться как можно дальше от неё в этом тесном пространстве.

Тишина затягивается.

— Лука... — начинает она едва слышно.

— Не надо. — Я прерываю её, не дав договорить. — Что бы ты ни хотела сказать, не надо.

Она вздрагивает, как будто я её ударил, и что-то в моей груди болезненно сжимается. Но я не беру свои слова обратно и не смягчаю их. Я не могу.

Дверь открывается, и входит доктор Робинсон.

— Мистер и миссис Моретти, — тепло говорит она, протягивая руку сначала Джулии, а потом мне. — Рада вас видеть. Как ты себя чувствуешь, Джулия?

— Устала, — тихо отвечает Джулия. — Тошнит. Но я справляюсь.

— Это нормально для данного этапа. В ближайшие несколько недель, когда ты войдёшь во второй триместр, усталость должна пройти. — Доктор Робинсон придвигает табурет и открывает карту Джулии на своём планшете. — Были ли спазмы? Кровянистые выделения? Необычные боли?

— Нет. Ничего такого.

— Хорошо. Это хорошо. — Она поднимает глаза и улыбается. — Сегодня мы сделаем УЗИ, чтобы проверить, как развивается малыш, и послушаем сердцебиение. Вас это устраивает?

Джулия кивает, и я чувствую, как учащается мой пульс.