Мы услышим сердцебиение.

Я не готов к этому... к тому, чтобы всё стало по-настоящему, а не ограничивалось растущим животом Джулии и утренней тошнотой. Я не готов смириться с тем, что внутри неё растёт настоящий человек... человек, которого я помог создать, человек, который будет существовать независимо от того, готов я к этому или нет.

— Ложись на спину, — говорит доктор Робинсон, и Джулия подчиняется, задирая платье, чтобы обнажить живот. Доктор Робинсон выдавливает гель на живот Джулии, и та вздрагивает от ощущения холода. Врач берет ультразвуковой зонд и прижимает его к коже, медленно двигая им, пока изучает монитор.

— Вот так, — бормочет она. — Давайте посмотрим...

Изображение на экране зернистое и нечёткое для моего нетренированного глаза. Только очертания и тени, которые не имеют смысла. А потом доктор Робинсон что-то поправляет, и внезапно я могу разглядеть... что-то...

— Вот ваш ребёнок, — говорит доктор Робинсон тёплым голосом. — Всё в порядке. Всё выглядит хорошо.

Джулия издаёт какой-то звук и прикрывает рот рукой. Я не могу ни пошевелиться, ни вздохнуть. Я ничего не могу сделать, кроме как смотреть на эту крошечную фигурку на экране.

Это мой ребёнок.

— А теперь сердцебиение, — говорит доктор Робинсон, регулируя настройки аппарата. Комнату наполняет быстрый, прерывистый звук. В глазах темнеет, к горлу подступает ком. Руки дрожат, и мне приходится засунуть их в карманы, чтобы унять дрожь. Реакция кажется внезапной и пугающей.

Это сердцебиение моего ребёнка.

Я стану отцом.

Осознание накрывает меня волнами, каждая из которых сокрушительнее предыдущей. Я буду нести ответственность за этого крошечного человечка. Мне придётся защищать его, заботиться о нём, учить его, как ориентироваться в жестоком и неумолимом мире. И мне придётся делать это с Джулией.

С женщиной, которую я не могу простить и не могу перестать желать. Женщиной, которая носит моего ребёнка и смотрит на монитор так, словно это самое прекрасное, что она когда-либо видела.

— Сердцебиение сильное, — говорит доктор Робинсон, не обращая внимания на эмоциональное опустошение, происходящее внутри меня. Джулия плачет, слёзы струятся по её лицу, пока она смотрит на экран. Она протягивает руку, кажется, ко мне, но я не могу пошевелиться, чтобы взять её за руку и утешить, как она того хочет.

Если я прикоснусь к ней сейчас, я не выдержу.

— Всё выглядит отлично, — продолжает доктор Робинсон, убирая датчик и вытирая гель с живота Джулии. — Я распечатаю несколько снимков, чтобы вы забрали их домой. Продолжай делать то, что делаешь: принимай витамины для беременных, побольше отдыхай, ешь часто и понемногу, если тошнота всё ещё беспокоит. Через четыре недели приходи на следующий осмотр.

Она выходит из кабинета, чтобы распечатать снимки УЗИ, и мы с Джулией остаёмся наедине с эхом сердцебиения, которое всё ещё звучит у меня в ушах.

Джулия медленно садится, одёргивает платье и вытирает глаза дрожащими руками.

— Лука, — шепчет она. — Ты видел?..

— Я видела. — Мой голос звучит хрипло и резко. — Одевайся. Нам пора идти.

Она снова вздрагивает, и я ненавижу себя за это — ненавижу за то, что не могу дать ей то, что ей нужно прямо сейчас. Ненавижу за то, что я слишком сломлен, чтобы быть тем мужчиной, которого она заслуживает.

Но я не могу изменить ни себя, ни то, что она сделала.

И я не могу изменить тот факт, что, услышав это сердцебиение, я только что сделал всё ещё намного сложнее.

Дорога домой проходит в тишине. Я слишком крепко сжимаю руль, костяшки пальцев побелели, челюсть ноет от напряжения. Снимки УЗИ лежат в сумочке Джулии, и я чувствую их присутствие. Мы в десяти минутах от дома, когда я слышу свой голос:

— Ты в порядке?

Эти слова удивляют меня так же сильно, как, кажется, удивляют и её. Она поворачивается и смотрит на меня широко раскрытыми и неуверенными глазами.

— Я в порядке, — осторожно произносит она. — Немного устала, но в порядке.

— Тебе нужно больше есть. — Я не знаю, зачем я это говорю и почему, кажется, не могу остановиться. — Ты слишком худая. Это вредно для ребёнка.

— Я пытаюсь. Из-за тошноты мне трудно есть.

— Имбирный чай помогает?

— Да. — Её голос звучит мягко. — Спасибо тебе. За то, что оставляешь его каждое утро. Я знаю, что ты не обязан...

— Это необходимость. — Я перебиваю её, пока она не начала говорить о том, чего на самом деле нет. — Тебе нужно беречь здоровье. Вот и всё.

Снова наступает тишина, но на этот раз она ощущается иначе — не такая враждебная и более... хрупкая.

— Лука. — Она делает вдох, и я слышу дрожь в её голосе. — Можем мы поговорить? Пожалуйста?

— О чём?

— О нас. О том, что происходит между нами. О...

— Нет никаких «нас», Джулия. — Слова звучат резче, чем я хотел, но я не собираюсь их забирать. — Есть только ты, я и ребёнок, которого нам придётся растить вместе. Вот и всё.

— Это неправда. — Теперь её голос звучит увереннее, настойчивее. — Последние две недели ты заботился обо мне, мы...

— Трахались? — Грубо уточняю я, и она вздрагивает. — Вот и всё. Физическая потребность. Это ничего не значит.

— Это что-то значит для меня.

— Тогда ты дура.

Слова повисают в воздухе между нами. Я чувствую, как она смотрит на меня, чувствую исходящую от неё боль. Но она не отступает.

— Я знаю, что поступила неправильно, — тихо говорит она. — Я знаю, что причинила тебе боль. Я знаю, что солгала, манипулировала ситуацией и лишила тебя выбора. И я сожалею. Мне очень, очень жаль, Лука. Я бы всё изменила, если бы могла. Я бы всё сделала по-другому.

— Но ты не можешь. — Я не отрываю взгляда от дороги, отказываясь смотреть на неё. — Ты не можешь вернуть всё назад. Ты не можешь исправить то, что сделала. Так что твои извинения ни хрена не значат.

— Я люблю тебя. — Слова срываются с её губ, отчаянные и искренние. — Я люблю тебя с шестнадцати лет. Я любила тебя все эти годы, наблюдая за тобой издалека, зная, что никогда не смогу быть с тобой. Вот почему я сделала то, что сделала. Не для того, чтобы поймать тебя в ловушку. Не для того, чтобы манипулировать тобой. А потому, что я была в отчаянии и напугана и хотела получить хоть один шанс... всего один, быть с тобой, прежде чем потеряю тебя навсегда.

Я сжимаю руль так сильно, что удивляюсь, как он не трескается.

— И я знаю, что ты любил Валентину, — продолжает она срывающимся голосом. — Я знаю, что любил. Ты говорил ей... говорил мне, что влюбляешься в неё. Что она не такая, как все, и она заставляет тебя чувствовать то, чего ты никогда раньше не чувствовал. И я, Лука... я — это она. Всё, что тебе в ней нравилось, всё, чего ты хотел с ней, всё это было во мне. Это всегда была я.

— Остановись. — Это слово звучит как выстрел.

— Если ты мог любить её тогда, может, ты сможешь любить меня и сейчас. Может, мы сможем…

— Я сказал, остановись. — Я съезжаю на обочину, ставлю машину на ручник и поворачиваюсь к ней лицом, впервые с тех пор, как мы вышли из кабинета врача. — Хочешь знать правду? Ладно. Вот она, правда. Ты была эгоисткой. Ты хотела чего-то, и ты это получила. Тебя не волновали последствия. Тебя не волновало, что будет со мной, когда я узнаю. Ты просто взяла то, что хотела, и прокляла всё остальное.

— Лука, пожалуйста, я не прошу тебя притворяться...

— Да, так и есть. Ты просишь меня забыть о том, что ты сделала. Простить тебя, потому что ты раскаиваешься. Полюбить тебя, потому что ты любишь меня. Но полюбить тебя — это самое глупое, что я мог бы сделать.

Повисает гробовая тишина. Я вижу, как что-то ломается в её глазах, как последняя хрупкая надежда разбивается вдребезги.

Она должна понять и принять, что этот брак никогда не будет таким, каким она хочет его видеть.

— Я уже достаточно натворил ошибок, связанных с тобой, — говорю я ровным, лишённым эмоций голосом. — Я не собираюсь усугублять их, притворяясь, что всё не так, как есть. Мы женаты, потому что так надо. Мы будем вместе растить ребёнка, потому что так надо. Но это всё, что у нас есть. Обязательство. Долг. Больше ничего.