— Лука… — её голос срывается.

— Я тебя не люблю, — твёрдо говорю я, чувствуя привкус яда в этой лжи. — Я тебя не прощаю. И никогда не прощу. Чем раньше ты это поймёшь, тем легче будет нам обоим.

Я снова включаю передачу и выезжаю на дорогу. До самого дома мы больше не разговариваем. Когда мы подъезжаем к особняку, Джулия, не говоря ни слова, выходит из машины. Она идёт к входной двери, ссутулившись, её движения механические, как будто она работает на автопилоте.

Я смотрю, как она исчезает внутри, и долго сижу в машине, мои руки всё ещё сжимают руль, в груди что-то сжимается от чувства, которое опасно близко к сожалению.

Я сделал то, что должен был сделать. Я установил границы и убедился, что она понимает, в каком мы положении.

Так почему же у меня такое чувство, будто я только что разрушил что-то, чего уже не вернуть?

Я не захожу в дом. Я не могу смотреть на дом, на неё, на отголоски собственной жестокости. Вместо этого я еду в офис и с головой погружаюсь в работу.

Ромео находит меня через два часа, когда я просматриваю записи с камер наблюдения в одном из наших клубов.

— Я думал, ты взял отгул на послеобеденное время, чтобы сходить к врачу, — говорит он, опускаясь в кресло напротив моего стола.

— Сходил.

— И что?

— Всё в порядке. Ребёнок здоров. Сердцебиение сильное. — Я произношу всё это бесстрастным тоном, как будто зачитываю что-то с листа. Ромео смотрит на меня тем взглядом, которым смотрит, когда знает, что я несу чушь, но не уверен, стоит ли меня поправлять.

— Как Джулия?

— Хорошо.

— Лука…

— С ней всё в порядке, Ромео. Все хорошо. Может, сосредоточимся на работе?

Он вздыхает, но не настаивает. Вместо этого он достаёт телефон, что-то просматривает, а затем поворачивает экран ко мне.

— У нас проблема.

На фотографии Алессандро Маркези сидит в уличном кафе в Маленькой Италии. Он один, пьёт эспрессо и читает газету с таким видом, будто ему нет до этого никакого дела.

— Когда это было снято?

— Сегодня утром. А вот это... — он листает дальше. Алессандро в ресторане, которым мы владеем в Бруклине. — Это было вчера. А вот это... — Ещё один снимок. Алессандро проходит мимо одного из наших клубов в городе. — Это было три дня назад.

— Он старается быть на виду.

— Очень заметно. Не угрожает, не делает движений, просто... сидит. Как будто хочет, чтобы мы знали, что он наблюдает.

Я откидываюсь на спинку стула, мой разум уже обдумывает последствия.

— Он нас проверяет. Хочет посмотреть, как мы отреагируем.

— Я хочу его прикончить. — Голос Ромео звучит ровно, без эмоций. — Он всё ещё работает на Маркези. Мы это знаем. Данте это знает. Оставлять его в живых — плохая идея. Он не смог подобраться к нам через Джулию, а мы не смогли убрать их на несостоявшейся свадьбе, так что теперь они пытаются найти другой путь.

— Что говорит Данте?

— Что нужно подождать. Он считает, что мы не можем рисковать, пока ситуация не стабилизируется. — Ромео сжимает зубы. — Но мне это не нравится. Каждый день, пока он там, это ещё один день, когда он собирает информацию, налаживает связи, планирует то, что, чёрт возьми, планирует семья Маркези. А тем временем он разгуливает по нашей территории, как у себя дома.

— Данте прав. Мне не нравится это говорить, но это так. — Я потираю пальцами висок. — Сейчас слишком много всего происходит. Если мы попытаемся что-то предпринять и потерпим неудачу, это только усугубит трещины в организации. Но когда Данте отдаст приказ, мы уничтожим всех, кто в этом замешан. Не только Алессандро. Всю эту чёртову операцию.

Ромео медленно кивает.

— Ты говоришь так, будто с нетерпением ждёшь этого.

— Да, — я откидываюсь на спинку стула, стиснув зубы. — Я хочу причинить кому-нибудь боль, Ромео. И Алессандро кажется хорошей кандидатурой для начала.

Он не спрашивает, почему я так решил, и не настаивает на подробностях того, что произошло между мной и Джулией сегодня. Он просто кивает и переводит разговор на дела. И я ему за это благодарен.

Следующая неделя проходит в череде насилия и работы. Семья Бенедетти посягнула на нашу территорию в Сансет-Парке, и я расправился с ними с такой жестокостью, что даже наши солдаты занервничали. Двое их парней оказались в больнице. Один из них, возможно, больше не сможет ходить.

Мне не стыдно.

Владелец ресторана решает, что больше не хочет платить за защиту, и думает, что может перейти на сторону семьи Коломбо. Я наведываюсь к нему перед закрытием и очень доходчиво объясняю, почему это было бы ошибкой. Он расплачивается с процентами.

В доках пропадает груз, и я нахожу виновных в течение двух суток. Они воруют у нас, продают нашу продукцию на стороне и прикарманивают прибыль. Я показательно наказываю зачинщика, чтобы никто больше не посмел повторить его ошибку.

А Ромео наблюдает за всем этим со все возрастающим беспокойством.

— Ты себя погубишь, — говорит он, когда я возвращаюсь из доков с окровавленными костяшками пальцев и разбитой губой, в которую удачно пришёлся удар одного из воров. — Ты слишком рискуешь. Ведёшь себя слишком агрессивно.

— Я делаю свою работу.

— Ты делаешь больше, чем просто свою работу. Ты нарываешься на драку.

— Ну и что с того? — Я смываю кровь с рук в раковине в ванной, глядя, как вода становится розовой. — Сейчас семье нужно показать свою силу. Ты сам сказал: люди ставят под сомнение авторитет Данте из-за моего брака. Я хочу напомнить им, почему ставить под сомнение наше решение — плохая идея. Я могу за себя постоять.

— Дело не в этом. — Он прислоняется к дверному косяку, скрестив руки на груди. — Дело в том, что ты ведёшь себя как человек, который напрашивается на смерть. И мне нужно знать, так ли это.

Я вытираю руки и поворачиваюсь к нему лицом.

— Я не склонен к суициду, Ромео.

— Тогда что с тобой происходит?

— Со мной всё в порядке, — огрызаюсь я. — Просто делаю то, что нужно.

Он мне не верит. Я вижу это по его глазам. Но он не настаивает.

— Данте хочет увидеться с тобой завтра утром, — наконец произносит он. — Ровно в девять. Не опаздывай.

— Я не буду.

Он уходит, и я остаюсь наедине со своим отражением в зеркале. Я дерьмово выгляжу. От бессонных ночей у меня тёмные круги под глазами, а на челюсти появляется синяк. На костяшках пальцев порезы, которые скоро зарубцуются.

Я похож на человека, который разваливается на части.

Так оно и есть. Я не пошёл домой в этот вечер. И на следующий вечер. И на ночь после этого. Я сплю в офисе, убеждая себя, что это потому, что я слишком занят, чтобы вернуться в Бруклин. Но правда в том, что я не могу смотреть ей в глаза.

Я не могу видеть боль в её глазах или то, как она смотрит на меня, словно я разбиваю ей сердце. Я не могу смириться с мыслью, что это делаю я.

На четвертую ночь в одиннадцать часов вечера у меня звонит телефон. На экране высвечивается имя Джулии, и мой первый порыв — проигнорировать её, отправить на голосовую почту и заняться тем, чем она хочет, утром. Но что-то останавливает меня.

Может быть, из-за позднего часа или из-за того, что она никогда мне не звонит. Какой бы ни была причина, я отвечаю.

— Что?

— Лука. — Её голос звучит совсем не так — дрожащий и испуганный, с примесью боли. — Мне нужно, чтобы ты вернулся домой.

Каждая мышца в моём теле напрягается.

— Что случилось?

— У меня... у меня кровотечение. И спазмы. Я не знаю, что делать. Я позвонила в скорую, но мне сказали, что нужно ехать в больницу, а я не... не могу...

Я уже в движении, хватаю ключи и направляюсь к двери.

— Я уже в пути. Не двигайся. Ничего не делай. Я буду там через двадцать минут.

— Лука, мне страшно...

— Я знаю. Я еду. Просто подожди.

Я вешаю трубку и выбегаю.

Дорога от дома Сиресов до моего дома никогда не казалась такой долгой. Каждый красный сигнал светофора кажется вечностью, а каждый медлительный водитель — препятствием, которое хочется снести с дороги. Что-то не так с ребёнком. От этой мысли у меня сжимается грудь от страха, настолько сильного, что он почти парализует.