Когда наступает мой оргазм, он такой же взрывной, как и первый. Я кричу, впиваюсь пальцами в его грудь, прижимаюсь к нему, и он стонет почти с болью, когда я чувствую, как он начинает изливаться в меня, крепко сжимая меня в объятиях. Мы вместе переживаем оргазм, он держится за меня так, словно от этого зависит его жизнь, меня переполняет жар, и я стону, произнося его имя.

Мне хочется рухнуть ему на грудь, когда удовольствие начинает ослабевать, но я не хочу причинять ему боль. Я осторожно отстраняюсь, слышу, как он ахает, чувствуя, как его всё ещё полутвёрдый член выходит из меня, и прижимаюсь к его здоровому боку. В горле у меня стоит ком, и он тут же поворачивается ко мне.

— Ты в порядке? — Он проводит большим пальцем по моему подбородку. — Я не причинил тебе боли.

— Нет. — Я быстро качаю головой. — Я в порядке. Я просто... я так благодарна, что ты жив. Что мы оба живы, и у нас всё получится.

Он наклоняется и целует меня в макушку.

— Я знаю, детка. Я тоже.

От этого ласкового слова, так непринуждённо слетевшего с его губ, у меня снова наворачиваются слёзы. Я прижимаюсь лицом к его плечу, вдыхая его запах, а он обнимает меня и молча держит в своих объятиях несколько долгих минут.

Через некоторое время он слегка ёрзает, морщась от боли, и я тут же отодвигаюсь, чтобы дать ему больше места, опасаясь, что слишком сильно давлю на его рану. Но он просто прижимает меня к себе, устраиваясь поудобнее, и крепко обнимает за плечи.

— Останься, — говорит он. Это не приказ и не требование. Это просьба. — Пожалуйста.

— Я никуда не уйду. — Я прижимаюсь к нему, положив руку ему на грудь, где под ладонью чувствую его сердцебиение. — Обещаю.

Последовавшая за этим тишина скорее уютная, чем напряженная, и она приносит облегчение. Сколько ночей я провела без сна в нашем особняке, слушая тишину и зная, что он в другой комнате, намеренно держится от меня на расстоянии? Сколько раз я мечтала именно об этом — о простом уюте, о том, чтобы меня обнимал любимый мужчина, без гнева и обиды, отравляющих каждое мгновение?

— О чём ты думаешь? — Тихо и с любопытством спрашивает Лука.

— О будущем. — Слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их обдумать, и я чувствую, как он слегка напрягается рядом со мной. — Просто... интересно, как это выглядит сейчас. Для нас.

Он на мгновение замолкает.

— А как ты хочешь, чтобы это выглядело? — Наконец спрашивает он.

Этот вопрос застаёт меня врасплох. Никто так давно не спрашивал меня, чего я хочу — ни мой отец, ни Ромео, ни даже сам Лука в те ужасные недели, когда наш брак был ничем иным, как наказанием. От того, что он спрашивает сейчас, и ему действительно небезразличен мой ответ, у меня сжимается горло.

— Я хочу... — Я моргаю, чтобы избавиться от слёз в глазах. — Я хочу, чтобы это было по-настоящему. Это всё. Я хочу, чтобы мы любили друг друга. Я хочу, чтобы наш ребёнок рос в доме, полном любви, а не обид. Я хочу просыпаться рядом с тобой и не гадать, посмотришь ли ты на меня с ненавистью или отвращением.

— Джулия...

— Я хочу, чтобы ты простил себя, — быстро продолжаю я. — За всё, что, по-твоему, ты сделал не так. За то, что влюбился в Валентину, за то, что не узнал меня раньше, за то, что был жесток, когда узнал правду. Я хочу, чтобы ты понял, что я прощаю тебя за всё это, и мне нужно, чтобы ты тоже себя простил.

Его рука сжимает моё плечо, и когда я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него, его глаза подозрительно блестят.

— Это тяжело, — говорит он хриплым голосом. — Не знаю, смогу ли я простить себя за то, что наговорил тебе, за то, как я с тобой обращался. Ты была в отчаянии, напугана и загнана в угол, а я вместо того, чтобы попытаться понять, просто... наказывал тебя. Снова и снова. Я заставлял тебя страдать, потому что мне было больно, и я этим не горжусь.

— Я знаю. — Я протягиваю руку и обхватываю его лицо, заставляя посмотреть на меня. — Но ты уже не тот человек. Ты не тот мужчина, который говорил эти жестокие вещи или намеренно делал наш брак несчастным. Ты тот мужчина, который пришёл за мной, когда меня похитили. Который принял на себя пулю, предназначавшуюся мне. И я знаю, что ты любил меня. Мы оба поступали неправильно. Так не должно продолжаться вечно.

— Я должен был раньше сказать тебе, что люблю тебя, — тихо произносит он. — Я должен был сказать тебе, когда только начал понимать, что не могу наказывать тебя вечно. Но я боялся, что, если признаюсь, что всё ещё люблю тебя, это сделает меня слабым. И это будет означать, что ты таким образом победила.

Я наклоняюсь и нежно целую его в лоб.

— Мы не можем изменить прошлое. Всё, что мы можем сделать, это решить, каким мы хотим видеть будущее, и работать над этим вместе. Это будет непросто. Наверное, это будет самое сложное, что мы когда-либо делали. Но я думаю... думаю, у нас получится. Если мы оба захотим этого достаточно сильно.

— Я хочу этого. — Он прижимается своим лбом к моему. — Я хочу тебя. Я хочу нашу семью.

Облегчение, охватывающее меня, настолько сильное, что почти причиняет боль.

— Я тоже, — шепчу я. — Такое чувство, что многое изменилось. Сейчас всё кажется другим по сравнению со вчерашним днём. Или с прошлой неделей. Или... или с любым другим моментом с тех пор, как ты узнал правду.

— Я действительно чувствую себя по-другому. — Его рука медленно водит кругами по моей спине, успокаивая и нежно. — Я наконец-то начал бороться за тебя, как ты боролась за меня.

— Мне это нравится. — Я запечатлеваю поцелуй на его груди, прямо над сердцем. — Бороться друг за друга. Я хочу, чтобы мы были такими.

— Я уверен, Данте будет рад, что мы больше не боремся друг с другом, — говорит Лука с тихим, мрачным смешком. — Так ему будет легче.

— Я бы хотела, — я медленно выдыхаю. — Я бы хотела, чтобы он заботился о том, счастлива ли я. Были ли счастливы мы. А не только о том, хорошо ли это выглядит для семьи.

— Я знаю. — Лука крепче обнимает меня, защищая и утешая. — Но у тебя есть я, и Ромео, и Саванна. У тебя есть твои друзья. Есть люди, которым ты дорога как личность, а не как дочь дона или политический актив.

— Есть ли ты у меня? — Вопрос звучит тише, чем я хотела, и в нём слышится лёгкая дрожь. — Ты действительно мой? Не только потому, что мы женаты или у нас есть ребёнок, но и потому, что ты выбрал меня?

— Да. — Лука твёрдо произносит эти слова, прижимая большой палец к моей челюсти, чтобы я посмотрела на него. — Я твой, Джулия. Я выбираю тебя. Я выбираю тебя, потому что хочу, а не потому что должен.

— Я тоже тебя выбираю, — шепчу я. Эти слова звучат как клятва, более святая, чем та, что мы произнесли в церкви несколько недель назад. — Я всегда буду выбирать тебя. И я тоже твоя. Навсегда.

Мы лежим в уютной тишине ещё какое-то время, и я ловлю себя на мысли, что думаю о будущем так, как раньше себе не позволяла. Не о том будущем, к которому я привыкла — холодный брак, обиженный муж, ребёнок, растущий в доме, полном напряжения и невысказанного гнева, а о том будущем, которого я действительно хочу. То, которое кажется возможным теперь, когда мы наконец перестали бороться друг с другом и начали бороться друг за друга.

Я представляю, как каждое утро просыпаюсь рядом с Лукой, в его объятиях, без стен и преград между нами. Я представляю, как мы вместе обустраиваем детскую, добродушно спорим о цветах стен и расстановке мебели. Я представляю, как впервые беру на руки нашего малыша, как меняется лицо Луки, когда он становится отцом, как он открывает в себе способность к нежности и любви, о которой даже не подозревал.

Я представляю семейные ужины, на которых мы по-настоящему счастливы. Я представляю, как мы стареем вместе, как растёт наш ребёнок, как мы строим свою жизнь, а не ту, что навязана нам долгом или обязательствами.

Эти образы такие яркие, такие до боли реальные, что у меня сжимается сердце от тоски.

Я чувствую, как он засыпает рядом со мной, и закрываю глаза, позволяя себе тоже погрузиться в сон. Мне так уютно и спокойно в его объятиях, как я и хотела уже давно.