Показательно, что моя вспышка ослепляющей паники даже не связана с потасовкой, происходящей в паре футов от меня. Дело не в звуках хриплых, болезненных стонов Сая или ударах кости о плоть. Дело не в скорости, с которой все это происходит, не в шквале движений, не в громких, прерывистых вздохах. Дело даже не в том, что я вижу, как падает Сай, валясь на землю как обмякший кусок мяса — прямо как Феликс, когда Ник застрелил его.

По большей части паника вызвана тем, что я не могу пошевелиться.

Колено вжимается мне в спину, выдавливая воздух из легких, и один из парней наносит удар ногой, впечатывая ботинок Саю в живот. Я понимаю, что он не мертв, когда рука Сая выбрасывается вперед, хватает парня за лодыжку и мощным рывком сбивает его с ног. Тот, что в капюшоне, не медлит с ответом, и в суматохе драки я вижу, как Сай поднимается на колени, размахивая кулаками дико, вслепую, безрассудно. Ничего общего с выверенной стратегией, которую я видела на ринге до этого. Это не человек, дерущийся ради победы. Это человек, дерущийсянасмерть, настолько обезумевший, что, когда я мельком вижу его лицо, его губы оттянуты назад, а зубы оскалены в животном выражении.

Что-то во всем этом побуждает меня к действию. Я не в сундуке. Я продолжаю повторять это себе. Это люди, мускулы и мясо, уязвимые по-своему, а я больше не Лавиния Лючия. Не здесь. Не тогда, когда я с Саем.

Прямо сейчас я Герцогиня.

И я принесла с собой оружие.

Я ерзаю рукой, зажатой под телом, пока мне не удается просунуть два пальца за пояс. Нож с фиксированным клинком, который я стащила из-под подушки Ника, твердый и теплый от жара моего собственного тела, и по мере того, как я по миллиметру высвобождаю его, я чувствую, что мой вес удерживает кожаные ножны на месте. Я перекатываюсь набок как раз в тот момент, когда Сай, пошатываясь, вскакивает на ноги, чтобы с силой впечатать свою голову в нос человека в капюшоне. Раздается пронзительный вой, за которым следует громкое ругательство, и Сай снова падает на колени, теряя равновесие.

Мужчина в капюшоне оказывается между нами — мной и Саем — и у него снова бита. Он поднимает ее, широко расставив ноги, и я могу хорошенько, внимательно разглядеть его ногу. Джинсы. Белые носки. Поношенные кроссовки.

Уязвимые места.

Я бью с молниеносной быстротой, и это тяжело. Об этом обычно не рассказывают — о том, что для удара ножом на самом деле требуется грубая физическая сила, — а мои мышцы ослабли за восемь дней лежания в постели без дела. Сила, с которой я вонзаю лезвие в его ахиллово сухожилие, подпитывается разве что оптимизмом и чистой злобой.

Я рывком вытаскиваю нож, чувствуя тошнотворное сопротивление кости и плоти.

Бита внезапно со звоном падает на землю.

— А-а! Блядь!

Мужчина в капюшоне крутится на месте и спотыкается, хватаясь за лодыжку и падая на землю. Все происходит очень быстро. Парень, впечатывающий меня в асфальт, выплевывает проклятие и бросается за ножом, но я бью им вверх, вонзая его ему в предплечье, и он отшатывается.

Как только вес исчезает, я карабкаюсь вперед к сумке Сая, обдирая колени об асфальт. Парень в капюшоне все еще воет от боли, кровь хлещет ручьем. Я не знаю, откуда во мне берутся силы и скорость, но мне удается расстегнуть сумку, нащупать пистолет, который он принес, и перекатиться, оказавшись между ним и нападавшими, прежде чем человек с раненым предплечьем вообще успевает подняться на ноги.

Я поднимаю пистолет, взводя курок.

— Не-а, — предупреждаю я, когда один из них тянется к бите. Он замирает, отшатываясь назад, и мои пятки скользят по асфальту, пока я пододвигаюсь поближе к Саю, который упал ничком на землю. — У меня выдалась крайне хуевая неделя, и я с радостью прикончу каждого из вас, ублюдки, до единого.

Должно быть, они видят правду в моих глазах, или узнают во мне ту, кто я есть, Лючию, потому что я замечаю, как на их лицах мелькает настороженность.

Они медленно отступают, и тот, что пониже, который удерживал меня, сбегает первым. Другой парень — тот, что пришел с битой — едва стоит на поврежденной ноге, сжимая кулаки.

— В пизду эту суку, — бормочет он высокому. Слова процеживаются сквозь стиснутые зубы. — Послание доставлено. Герцоги должны следовать за своим Королем. Или хуже будет.

Он ковыляет прочь между машинами, а затем за ним следует и последний, не сводя глаз с моего пистолета, пока не скрывается за старым фургоном.

И все же я жду, не опуская пистолет, бдительно сканируя глазами тени на предмет любых признаков их возвращения. В тот момент, когда я убеждаюсь, что они ушли, я резко оборачиваюсь, чтобы проверить Сая. Я засовываю пистолет в штаны и хватаю его за лицо; мой пульс зашкаливает от адреналина.

— Эй, эй, — торопливо говорю я, легонько похлопывая его по щеке. — Посмотри на меня. Ты со мной?

Он не выглядит так, будто он «со мной». Его веки трепещут, но он не встречается со мной взглядом, медленно перекатываясь на четвереньки. Движения неуклюжие и выглядят болезненными, и он отмахивается от меня, когда я пытаюсь ему помочь. Ему требуется три попытки, чтобы встать на ноги, но затем он почти заваливается назад, и тут уже не имеет значения, что он не хочет моей помощи. Я подныриваю под его руку, закидывая ее себе на шею.

— Давай же, — уговариваю я, поворачивая его к машине. — Нам нужно убираться отсюда на случай, если они вернутся.

К счастью, он неуклюже волочит ноги в такт моим шагам, и слава богу, потому что я бы ни за что не смогла дотащить Сая до машины в одиночку. Даже если бы я не провела перед этим четыре дня запертой в сундуке, обезвоженная и истощенная, он просто слишком тяжелый. На полпути его вес начинает казаться все больше, а в его выдохе появляется странный хрип, который мне совершенно не нравится.

— Просто дойди до машины, — говорю я ему, беря на себя столько его веса, сколько могу. — Потом сможешь отдохнуть.

Он что-то бормочет, но изо рта вырывается лишь густая струя крови со слюной. Господи. Ну почему он не слил этот бой?

Потому что ты этого не хотела?

Потому что он упрямый Герцог, помешанный на победе?

Сейчас все это неважно. Он ранен и едва в сознании. Пока мы ковыляем через парковку, связка его ключей прожигает дыру в моем кармане. Две недели назад я бы воспользовалась возможностью запрыгнуть в машину и уехать как можно дальше от Форсайта, пока они меня не выследили. Но за эти две недели произошло много всякого дерьма, и этот мудак...

Однажды он пытался продать меня за чертовы карманные часы. Он ясно дал понять, что я не стою больше, чем грязь на подошве его ботинка. Его ненависть не такая, как у остальных. Дело никогда не было в том, что я дочь Северной стороны. Дело никогда не было в моем имени или моей родословной. Не соперничество заставляло его так со мной обращаться. Это был простоон. Какая-то первобытная часть Сая просто презирает меня за то, кто я есть.

И он спас меня.

Сай рискнул всем, чтобы вытащить меня из того темного, зловонного места, а затем провел дни напролет, помогая мне снова стать сильной, и вот в чем главный парадокс. Он ничего не ждал взамен. Он не поддавался твердости в своих штанах или напряжению в мышцах. Я была рядом с ним, неспособная дать отпор, уязвимая для любых злых слов. И ничего.

А теперь, после всего этого, он расплачивается. То, что его избили в кровавое месиво — это последствие того самого самоотверженного поступка, и это несправедливо.

Это, блядь, несправедливо.

— Еще всего пару шагов, большой медведь, и мы со всем разберемся. — Мы добираемся до машины, и я прислоняю его к ней, не обращая внимания на собственную пронзающую и ноющую боль в теле. Мне удается открыть дверь, и совместными усилиями мы помещаем его внутрь. Он оседает на сиденье, одна нога свешивается наружу, и я наклоняюсь, чтобы закинуть ее в нишу для ног, втискивая его и захлопывая дверь, пока он не вывалился.

Я перевожу дыхание, но не мешкаю. Достав телефон Сая, я набираю номер Реми и чертовски надеюсь, что у него не орет музыка. Идут гудки за гудками, и в конце концов включается автоответчик, который сообщает мне: «Этот почтовый ящик переполнен».