— Похоже, ты быстро входишь в курс дела.

Она подтягивает колено к груди и вглядывается в здание.

— Ты собираешься это сделать?

— Драться? — Я издаю тихий, насмешливый фырк. — Конечно. Я не какая-то маленькая сучка, которая боится пропустить пару ударов. Я справлюсь со всем, что они на меня обрушат.

— Мне опустить стекло? — спрашивает она, смерив меня долгим взглядом. — Твое эго не поглотит в машине весь воздух?

А вот и она. Лавиния Лючия — дерзкая, упрямая, склонная к саморазрушению дочь Королевской семьи. По груди разливается тепло. Удивительно приятно видеть, что она вернулась.

Она закатывает глаза.

— Мы все знаем, что ты самый большой и страшный во всей округе. Но ты действительно собираешься слить бой?

— Лавиния, я солдат. Сол — мой генерал. — Покачав головой, я чувствую, как мое эго сжимается обратно внутрь, когда я признаюсь: — Я заслужил титул Герцога не за то, что не подчинялся приказам.

Она накручивает прядь волос на палец.

— Ты пришел и забрал меня.

— Мне никто не приказывал этого не делать.

— Значит, если... — Ее лицо мрачнеет, и она качает головой, добавляя: — Неважно.

Ее пальцы цепляются за дверную ручку и распахивают дверь. Она выходит и потягивается, выгибая спину. Я замечаю, как она морщится: боль от дней, проведенных взаперти в том сундуке, все еще дает о себе знать. Секундой позже она снова сворачивается клубочком, замыкаясь в себе.

— Слушай, — говорю я ей, достав сумку из багажника, — мы быстро зайдем и выйдем. Вернемся домой до рассвета.

Она кивает, но я вижу в ее глазах затаившуюся тревогу. Последняя неделя — прошло всего восемь дней с вечеринки Баронов в день равноденствия — была просто ебучим торнадо, и последнее, чего я хочу, это тащить ее туда, где распадется по швам вся работа, которую мы проделали, чтобы поставить ее на ноги. Внезапно все это кажется таким глупым. Таким неправильным. Я останавливаюсь перед ней, крепко сжимая ручку сумки.

— Если для тебя это слишком, скажи только слово, и мы свалим отсюда. Я могу принять всё, что Сол на меня скинет, и оставить тебя в стороне от этого.

Она склоняет голову набок, заглядывая мне в глаза. Что бы она там ни нашла, по ее лицу пробегает вспышка негодования.

— Давай-ка проясним одну вещь, Саймон Перилини. — Она делает шаг ближе, вытягивая шею, чтобы свирепо посмотреть на меня. — Может, ты и спас меня, но я не какая-то увядающая викторианская барышня, с которой нужно нянчиться. Я пережила вещи и похуже, чем какой-то дурацкий конкурс по измерению членов на кулаках. Раньше ты не обращался со мной как с хрустальной вазой, и не начнешь сейчас.

Я поднимаю палец и кручу им в воздухе.

— Здесь достаточно места длятвоего эго?

Если эти слова и должны были как-то задеть ее, то облегчение, которое я испытываю, видя чистую сталь в ее глазах, сводит весь эффект на нет.

— Я Герцогиня, — настаивает она, выпрямляясь во весь рост. — Я понимаю, что в мои обязанности не входит быть только секс-куклой, так что позволь мне поддержать тебя, забинтовать тебе руки и отмыть тебя, когда все закончится, потому чтоэто я действительно готова сделать. — С интенсивностью, на которую я не считал ее способной, она добавляет: — Я с этим справлюсь.

И все же я не до конца удовлетворен, пока не убеждаюсь, что решимость на ее лице никуда не делась. В ней появилась искра, в глаза возвращается энергия, и у меня просто рука не поднимется ее погасить.

— Если все пойдет по пизде, возвращайся в машину, звони Реми и уезжай. — Я беру ее за руку, вкладывая ей в ладонь ключи и свой телефон. Дождавшись ее решительного кивка, я наконец поддаюсь импульсу, который преследовал меня с того самого момента, как я вылез из постели этим утром. Я обнимаю ее за плечи, прижимая к себе. — И держись поближе. Сегодня ты моя ринг-девочка.

Мы заходим через заднюю дверь, и мне не приходится беспокоиться о том, что Лавиния отойдет от меня ни на шаг. Она липнет ко мне как банный лист, обвив рукой мою талию, пока мы шагаем по короткому коридору. Люминесцентные лампы висят над головой в ржавых клетках, и в помещении, в которое мы вваливаемся, воняет потом и дешевым пивом. Я регистрируюсь у троицы сомнительных типов, сидящих за столиком на входе, выкрикивая свое имя сквозь громкие басы. Меня одаривает долгим, оценивающим взглядом парень, у которого на лице больше растительности, чем разума в глазах, но, должно быть, именно он и заправляет боями, потому что он кивком указывает мне в глубь зала.

За нами тянется шлейф перешептываний, пока мы направляемся к рингу. Лавиния прижимается ближе, но не съеживается от страха. Вместе мы наблюдаем, как новость о моем появлении разносится по толпе. Какой-то парень громко выдает:

— Ох, ебать, Герцоги здесь?

Но дело не только в том, что я кулак Форсайта. Пожилой мужчина, мимо которого мы проходим, поворачивается к своему спутнику и говорит:

— Это Сай, пацан Перилини...

Внезапно толпа разворачивается, и безумная энергетика нарастает по мере того, как они протискиваются сквозь тела друг друга.

Я понимаю, что они ломятся к столу ставок.

— Твою мать. — Лавиния тоже это понимает. — Они знают, кто ты.

Я коротко киваю, потому что это правда. Мой послужной список без поражений поднимает много шума. Без сомнений, этой «неожиданной прибыли» с лихвой хватит, чтобы задобрить Сола.

— Сай Перилини? — спрашивает парень в спортивном костюме. Золото блестит у него на зубах, в ушах, на шее и на пальцах.

— Это я.

— Думал, ты уже не появишься, — говорит он, скользнув взглядом по Лавинии. Я прижимаю ее к себе еще крепче. — Ты следующий. Можете подождать вон там. — Он дергает подбородком в сторону низкой скамейки за рингом.

По сравнению с нашим залом дома, это место выглядит как ветхая дырявая лачуга. Ни раздевалки. Ни душа. Никакого уединения.

Когда начинается очередной бой, отвлекая от нас взгляды толпы, я беру за правило понаблюдать за структурой, прочувствовать, насколько жестко тут всё организовано. У нас дома правила свободные, но обычно работают в нашу пользу. В конце концов, что такое небольшой беспредел между врагами?

Здесь всё выглядит примерно так же. Медленно, словно перезаряжающаяся батарея, толпа, запах, звук ударов кожи о кожу наполняют меня энергией. Я бросаю сумку, расстегиваю ее и кидаю Лавинии бинты. Она ловит их, выглядя более собранной, чем когда-либо с тех пор, как я ее вернул. В ее проницательном взгляде мерцает тлеющий огонек.

— В порядке? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

Она отрывает длинную полоску бинта, обрывая ее зубами.

— Как никогда.

Мы впервые проделываем этот процесс вместе по-настоящему. Обычно это Хейли. Может быть, Верити. Я уже чувствую, что у Лавинии подход иной. Она старательна, быстра, не зацикливается на форме — только на функции. Ее пальцы скользят по кошачьим царапинам, мягко, но уверенно, посылая волну жара от живота вниз, между ног. Мой член оживает, так что, полагаю, четырехдневная отсрочка на самоконтроль истекла.

Только не сейчас, умоляю я свое тело, но знаю, что это бесполезно.

Если она и замечает, то не подает виду, обматывая ленту вокруг моих костяшек, а затем закрепляя конец. Она молчит, опустив глаза, возясь с бинтами. Я протягиваю руку и приподнимаю ее подбородок, и я могу сколько угодно говорить себе, что делаю это просто для того, чтобы убедиться, что она все еще здесь — все еще полна стали и решимости, — но это ложь. Мой взгляд фиксируется на ее губах как лазер, и, сам того не желая, я ловлю себя на мысли о том, каково это — прижаться своими губами к ее. То, как я проснулся этим утром, когда ее кожа прижималась к моей, въелось в мою психику, затопив меня мыслями о плоти и жаре.

Бам!

— Бля, — говорит парень, врезавшийся в нас, одаривая нас укуренной улыбкой. Пиво выплескивается прямо нам на ноги. — Сорян, бро. Будь бодрячком!

Напряжение лопается, и мои руки сжимаются в тугие кулаки так, что бинты перекрывают кровообращение. Укурок съеживается, внезапно осознав, что связался не с тем медведем.