"То есть я для вас развлечение?"— спросила она.

"Вы загадка".

— Приплыли, — выдохнула Надя. Она решила не отвечать. Вот ещё, много чести. Она сделала скриншот и скинула его Ленке — та ответила, когда Надя уже сидела в машине.

“Может он вообще какой-нибудь любитель мужских тренингов? Типа ”как опустить девушку, чтобы она снизошла дл такого лоха как ты?””

Надя смеялась всю дорогу до дома.

Надя сидела в своём кабинете, перебирала слайды презентации, проверяла цифры, перечитывала выдержки из анонимных писем — те, что можно было показывать без риска идентификации. Всё было готово. Она чувствовала ту самую холодную, расчётливую уверенность, которая приходила к ней перед важными встречами, когда она знала материал наизусть и могла ответить на любой вопрос. Максим Андреевич не отвертится. С учётом того, сколько времени он тратил на слежку за ней, его собственного времени у него предостаточно.

В дверь постучали, но не вошли. Надя подняла голову и сказала: "Да", ожидая увидеть Олю с очередной порцией сплетен или кого-то из сотрудников, записавшихся на консультацию. Вместо этого дверь открылась, и на пороге стоял Максим Андреевич.

И он был не один. За его руку держалась девочка лет восьми — в школьной форме, с рюкзаком за спиной и косичками, которые явно заплетала не она сама, потому что одна торчала вверх, а другая смотрела в сторону.

Максим Андреевич выглядел так, будто его только что выдернули из совещания и сунули в эту ситуацию без инструкции. Лицо у него было непроницаемое, но Надя заметила, как он сжал челюсть — верный признак, что ему некомфортно.

— Вера, — сказал он, обращаясь скорее к пространству, чем к Наде, — это Надя. Она психолог. Посиди здесь, я скоро вернусь.

Девочка посмотрела на Надю с любопытством, потом на отца, потом снова на Надю. Рюкзак она не сняла, но руку отпустила.

— А конфеты у неё есть? — спросила Вера, глядя на отца.

Максим Андреевич перевёл взгляд на Надю. Вопрос был не "у тебя есть конфеты?", а скорее "выкручивайся, я не знаю, что делать с собственным ребёнком".

— Конфеты? — переспросил он, и Надя поняла, что он вообще не думал о том, чем Вера будет занята следующий час.

— Сладкого хочется, — сказала Вера уверенно и, не дожидаясь ответа взрослых, зашла в кабинет, скинула рюкзак на свободный стул и уселась на софу, болтая ногами. Туфли у неё были неудобными, явно парадными, и она то и дело пыталась их снять, но шнурки были завязаны слишком туго.

Максим Андреевич посмотрел на дочь, потом на Надю. Сказал короткое "спасибо" — так, что это прозвучало как "извините за неудобства" — и ушёл, закрыв за собой дверь.

Надя осталась с Верой наедине. Пару секунд они просто смотрели друг на друга. Надя не очень умела общаться с детьми — в её практике были взрослые, со взрослыми проблемами, и даже в блоге она редко касалась тем, связанных с воспитанием. Но Вера смотрела на неё без страха, без стеснения, как будто они уже были знакомы сто лет, и это немного расслабляло.

— А ты правда психолог? — спросила Вера.

— Правда, — ответила Надя, закрывая ноутбук — презентация могла подождать.

— А что вы делаете? Ну, психологи. Вы людей лечите?

— Не лечу, — сказала Надя. — Я слушаю и помогаю найти ответы на вопросы.

— Как наш логопед, — кивнула Вера. — Она тоже слушает, а потом говорит "покажи язык и скажи "ы"". А вы будете говорить "покажи язык"?

— Не буду, — улыбнулась Надя. — Обещаю.

Вера рассмеялась и оглядела кабинет. Взгляд её упал на полку на стеллаже — там были материалы для арт-терапии, которыми Надя запаслась для будущих сессий.

— Ого! — Вера сползла с софы и подошла к полкам. — А можно?

— Можно, — Надя протянула ей лист бумаги. — Бери что хочешь.

Вера выбрала карандаши. Она забралась на стул, устроилась поудобнее и принялась старательно выводить что-то на листе. Язык у неё высунулся от усердия, косичка упала на глаза, но она даже не пыталась её поправить.

— Очень красиво получается, — улыбнулась Надя.

— Ты красивая, — сказала Вера, не отрываясь от рисования. — Поэтому и рисунок тоже.

Надя удивилась:

— Ты меня рисуешь? Почему?

— Ты красивая, — сказала Вера, сосредоточенно заштриховывая платье у нарисованной девочки. — Как принцесса. Папе такие нравятся.

Надя сдержала улыбку, хотя внутри что-то ёкнуло.

— А откуда ты знаешь?

— Просто знаю, — пожала плечами Вера. — А можно мне ещё бумагу?

Надя протянула ей целую пачку. Карандаши скрипели по бумаге, Вера иногда напевала что-то себе под нос. Через некоторое время Вера отложила карандаши и показала рисунки: на одном была принцесса-Надя с большой короной, а на другом девочка с косичками, рядом — высокая фигура с квадратной головой, а между ними — солнце.

— Это ты, — объяснила Вера. — А это я и папа.

— Хорошо получилось, — сказала Надя. — Очень солнечно. А почему папа такой?

Вера улыбнулась и вдруг, как будто решившись, добавила:

— Мама раньше говорила, что папа — робот. Потому что он не умеет любить. А знаю, что он меня любит.

Надя смотрела на Веру и впервые видела Макса не как "начальника-циника", не как "гада с парковки", а как отца. Отца, который привёл дочь к незнакомой женщине, потому что некуда было деть. Отца, который не умеет говорить красивых слов, но девочка всё равно знает, что её любят. Ей стало почему-то тепло и немного грустно одновременно.

— Так у вас конфеты есть? — напомнила Вера.

— Сейчас посмотрю, — Надя встала, открыла ящик стола, где лежали её запасы сладостей. Там было негусто: маленькая шоколадка и пачка печенья с изюмом, — У тебя нет никакой аллергии?

Девочка покачала головой.

— Тогда угощайся. Только немного, а то папа потом скажет, что я тебя испортила.

Надя встала и налила ей воды из графина. Вера взяла печенье, надкусила, зажмурилась от удовольствия и устроилась на диване поудобнее. Рюкзак она так и не сняла, но, кажется, уже забыла о нём.

Они проговорили ещё полчаса. Вера рассказывала про школу, про подружек, про то, как папа не умеет заплетать косички, а няни сегодня не было. Надя слушала и смеялась, стараясь активно участвовать в диалоге. Когда дверь открылась и на пороге появился Максим Андреевич, она почти пожалела, что время пролетело так быстро.

— Вера, идём, — сказал он, и в голосе у него не было той холодности, с которой он разговаривал с Надей, — скорее обычная отцовская усталость.

— А мы ещё придём? — спросила Вера, вставая и отряхивая крошки с формы.