— Вера у бабушки, — сказал он, не глядя на неё. — С ночёвкой.

— Ты планировал? — спросила Надя. Голос дрогнул, и она ненавидела себя за эту дрожь.

— Нет, — он помолчал. — Но она сама предложила. Сказала, что соскучилась по внучке.

Надя не знала, что ответить. Совпадение? Или он позвонил маме и попросил забрать девочку, потому что знал, что сегодня сделает первый шаг? Она не спросила. Боялась ответа. Боялась, что если спросит, то всё станет слишком реальным. Слишком правильным. Слишком похожим на то, что она боялась даже представить.

Они въехали в закрытый жилой комплекс. Тёмные улицы, ухоженные газоны, высокая ограда. Надя подумала, что раньше она представляла его дом совсем другим — холодным, стерильным, похожим на него самого. Но здесь было тепло. Где-то вдалеке лаяла собака, и в окнах соседних домов горел свет — обычная жизнь, обычные люди.

Он припарковался, заглушил двигатель. Несколько секунд они сидели молча. Тишина в машине была такой плотной, что слышно было, как бьётся её сердце.

— Идём, — сказал он.

Она вышла из машины. Ноги не слушались. Колени дрожали, ладони вспотели. Он взял её за руку — пальцы у него были горячими, чуть шершавыми — и повёл к подъезду. В лифте он прижал её к стене, но не поцеловал — просто стоял, смотрел, и она чувствовала, как его дыхание обжигает лицо.

— Я не могу ждать, — сказал он. Голос хриплый, сбитый.

— И не надо, — ответила она.

Максим улыбнулся и провел носом по её шеё. Руки его дрожали от того, что он сдерживался слишком долго.

____

Дверь в квартиру открылась. Он пропустил её вперёд. Надя сделала шаг, другой, третий — и остановилась посреди гостиной. Большая комната, тёмные тона, мягкий диван, панорамные окна, за которыми открывался вид на ночной город. Огни проспектов, светящиеся окна высоток, тонкие нити фар, сплетающиеся внизу в золотистые реки. На журнальном столике стояла тарелка с фруктами. И свечи. Не зажжённые, но Надя заметила, что это похоже на план.

— Ты готовился, — сказала Надя.

— Надеялся, — ответил он.

Она повернулась к нему. Он стоял в дверях, смотрел на неё так, будто она была единственным, что имело значение. В его глазах не было привычного холода. Только ожидание. И что-то ещё — что-то, от чего у неё перехватило дыхание.

— Не надеялся, — поправил он, делая шаг к ней. — Знал.

Она хотела спросить — откуда? Но не спросила. Потому что он уже подошёл. Потому что уже не было сил ждать. Потому что она ждала этого момента дольше, чем готова была себе признаться.

Он поцеловал её — не так, как в кабинете, осторожно, боясь спугнуть. А так, как будто хотел выжечь всё, что было до неё. Жёстко, жадно, требовательно. Она отвечала — не уступая, не сдаваясь. Вцепилась в его плечи, чувствуя под пальцами ткань пиджака, а через секунду пиджак полетел на пол, следом — рубашка. Надя провела ладонями по его груди — горячей, твёрдой, с лёгкой щетиной, которая царапала пальцы.

— Ты дрожишь, — сказал он, отстраняясь на секунду.

— Не от холода, — ответила она, глядя ему в глаза.

Он подхватил её на руки. Надя вскрикнула от неожиданности, но не испугалась. Прижалась к нему, чувствуя, как бьётся его сердце — так же сильно, как её. Он нёс её в спальню, и она смотрела на его лицо — сосредоточенное, напряжённое, с лёгкой улыбкой, которую он, кажется, не замечал.

Спальня была большой. Большая кровать с тёмным постельным бельём, свет, приглушённый торшером, запах его парфюма — везде. Он опустил её на кровать, навис сверху, и на секунду замер.

— Если ты передумала…

— Замолчи.

Она потянула его на себя. А дальше было то, что невозможно забыть.

Нежность, перемешанная с грубостью. Поцелуи, от которых перехватывало дыхание. Его руки — везде, её пальцы — в его волосах, на его спине, на его лице. Он говорил её имя — тихо, хрипло, почти стонал его, когда Надя провела ногтями по его спине. Она не помнила, чтобы кто-то произносил его так, будто это было единственное слово, которое имело значение.

В какой-то момент она потеряла счёт времени. Ей казалось, что они могли лежать так вечность — или всего несколько минут. Он был нежным, когда она не ждала, и грубым, когда она боялась попросить. Он знал её тело лучше, чем она сама. Или просто хотел узнать — так, как никто до него.

Она чувствовала, как её тело откликается на каждое его движение, как внутри разливается жар, как мысли отключаются одна за другой, пока не остаётся только он. Только его губы на её шее, его пальцы, его дыхание. Она вцепилась в простыни, потом в его плечи, потом снова в простыни.

— Ты плачешь? — спросил он, заметив слезу на её щеке.

— Нет, — она улыбнулась, размазывая слезу по лицу. — Это от счастья. Не останавливайся.

Он не остановился.

____

Они лежали в темноте, укрытые одним одеялом. За окном светились огни города, в комнате было тихо, только слышно было, как они дышат — ровно, спокойно, в унисон. Она уткнулась носом в его плечо, чувствуя запах его кожи — такой знакомый теперь. Её волосы растрепались, чёлка прилипла ко лбу, но ей было всё равно.

— Ты как? — спросил он.

— Хорошо, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Очень хорошо. Это была лучшая ночь в моей жизни.

— Не ночь ещё, — ответил он. — Только начало.

Она подняла голову, посмотрела на него. В темноте его лицо казалось другим — не таким, как в офисе. Мягче. Уязвимее. Она провела пальцем по его губам, по скуле, по лёгкой щетине на щеке.

— Почему ты такой самоуверенный?

— Потому что я знаю, что будет продолжение.

Она рассмеялась — тихо, почти шёпотом. И он улыбнулся. В темноте его улыбка была почти не видна, но она её чувствовала.

Он притянул её к себе, поцеловал в макушку, потом в лоб, потом в губы — медленно, сладко, как будто хотел запомнить её вкус.

— Ты не пожалеешь? — спросил он.

— А ты?

— Я уже жалею.

Она замерла.

— О чём?

— Что не сделал этого раньше.

Она снова рассмеялась, а он прижал её к себе крепче.

— Засыпай, — сказал он. — У нас ещё много времени.

— Знаю, — сказала она и закрыла глаза.

Она не знала, что будет завтра. Не знала, как они будут смотреть друг на друга в офисе, как объяснят это себе, как будут прятаться или не прятаться. Не знала, что скажет Лена, что подумает Сергей, что сделает Светлана, если узнает. Но сейчас — сейчас ей было всё равно. Она лежала в его объятиях, чувствовала тепло его тела, слушала, как бьётся его сердце, и улыбалась в темноту.

Лучшая ночь в её жизни. И это была только правда.

Она закрыла глаза и провалилась в сон без снов — тёплый, глубокий, такой, в котором не было ни тревог, ни страхов, ни завтрашнего дня.

Надя проснулась от солнечных лучей. Июльское солнце заливало спальню, пробиваясь сквозь светлые шторы, и комнату наполнял тот особенный утренний свет, который бывает только летом — тёплый, золотистый, почти осязаемый.

Она не сразу поняла, где находится. Незнакомый потолок, незнакомые стены, незнакомый запах — горьковатый, с нотками кожи и табака, который она уже узнавала где угодно. Она повернула голову — он лежал рядом, смотрел на неё, и улыбался. Не той кривой усмешкой, а другой — мягкой, почти застенчивой.

— Ты давно не спишь? — спросила она, голос был сонным, хриплым.

— Несколько минут, — сказал он. — Смотрю на тебя.

— Зачем?

— Пытаюсь понять, не приснилось ли мне всё это.

Надя хотела ответить колкостью, как привыкла, но передумала. Она провела пальцем по его щеке, по лёгкой щетине, по губам.

— Не приснилось, — сказала она.

Он притянул её к себе, поцеловал в лоб, потом в щёку, потом в губы — медленно, сладко, как будто хотел запомнить её вкус. Она прижалась к нему, чувствуя тепло его тела, и подумала, что могла бы лежать так вечность.