Потому что, когда он стоял у окна и молчал, ей хотелось подойти. Просто подойти и встать рядом. Не говорить ничего. Просто быть рядом.

Она не знала, что с этим делать. И боялась признаться себе, что это значит.

Надя уже хотела закрыть ноутбук и поехать домой, когда услышала шаги в коридоре. Уверенные, неторопливые — она узнала бы их из тысячи. Надя замерла, не поднимая головы, надеясь, что он пройдёт мимо. Но шаги стихли у её двери.

Максим не постучал. Просто зашёл, остановился на пороге, и она увидела, что он не тот, что днём. Не злой, не кричащий — уставший.

Галстук ослаблен и сбит набок, воротник рубашки расстёгнут. Рукава закатаны до локтя, как в тот вечер в кухне, когда они пили кофе. Под глазами тени, лицо бледное, но не больное — опустошённое.

Он прошёл в кабинет, сел на стул напротив, даже не спросив разрешения. Откинулся на спинку, провёл рукой по лицу, и Надя заметила, как дрожат его пальцы — не от волнения, от усталости.

— Ты почему не дома? — спросил он. Не холодно, не зло — устало. Почти по-человечески.

Надя пожала плечами, не зная, что ответить. Голос не слушался.

— А вы?

Он не ответил и посмотрел на неё. Она смотрела на него. Тишина затягивалась, но она была не неловкой. Надя чувствовала, как колотится сердце, как ладони становятся влажными. Она хотела отвести взгляд, но не могла.

— Я не понимаю, что делаю не так, — сказала она наконец. Голос дрогнул, и она ненавидела себя за эту дрожь. — Я делаю всё, что могу. А они… они просто хотят, чтобы я исчезла.

Она замолчала. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвила на секунду, но не помогла. Мысли всё равно возвращались к нему.

— Они не успокоятся, пока меня не уволят, — продолжила она, не глядя на него. — И дело не в том, что я плохо работаю. Я знаю, что работаю хорошо. Но им нужна не правда — им нужна моя голова. Забавно, да? Я должна была сплотить коллектив. Но угодила в ту же ловушку.

Она подняла голову и посмотрела на него. Взгляд скользнул по его лицу — усталые глаза, сжатые губы, лёгкая небритость, которая делала его ещё более красивым.

— А вы… вы единственный, кто мог бы мне помочь, — сказала она тихо. — Но я вас не понимаю. Вначале вы меня бесили. А сейчас… я не знаю. И это бесит ещё больше.

Надя закончила и только тогда поняла, что сказала. Она хотела отвести взгляд — и не могла.

"Зачем я это сказала?"— пронеслось в голове. —"Дура. Какая же я дура".

Она почувствовала, как краска заливает щёки и шею, как горит её лицо. Как горит вся она. Она ненавидела себя за эту секундную слабость. За то, что не смогла промолчать.

Максим молчал и смотрел на неё — так, что она почувствовала себя не подчинённой, не коллегой, а чем-то другим. Он видел её насквозь. Она знала это. И не могла ничего с этим сделать.

Потом он отвёл глаза, встал, подошёл к окну, заложил руки за спину. Фонари подсвечивали его силуэт, и Надя вдруг подумала, что в этом свете он выглядит не как начальник, а как человек, который тоже боится. Который тоже не знает, как быть.

— Ты делаешь достаточно, — сказал он тихо. — Больше, чем многие на твоём месте.

Надя замерла. Сказал "работает на результат" — и то было похвалой. А это… это было что-то другое. Она чувствовала, как внутри отпускает напряжение, как дыхание выравнивается. Но вместе с тем пришёл страх.

— Я не привыкла, чтобы меня хвалили, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тем более вы.

Он усмехнулся — коротко, почти не слышно.

— И не привыкай, — сказал он. — Это не войдёт в привычку.

Она не знала, шутит он или нет. Но уголки губ дрогнули в улыбке. Она смотрела на Максима, и внутри что-то переворачивалось. Она хотела сказать ещё что-то. Спросить, как он сам, как Вера, как там Таня с её иском. Но не спросила — это не её дело.

— Поезжай домой, Надя, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтра будет тяжёлый день.

Она кивнула, хотя он не видел. Встала, взяла сумку, выключила свет. У двери обернулась. Он всё ещё стоял у окна, глядя на тёмное небо. Надя смотрела на его спину, на его плечи, на руки, заложенные за спину, и вдруг подумала, что хочет подойти ближе.

Но Надя не решилась.

— Спокойной ночи, — сказала она.

— Спокойной ночи.

______

Надя лежала в кровати и чувствовала, как всё ещё горят щёки. Она не могла уснуть и открыла чат с Реалистом. Надя чувствовала, что если поделится с ним своимы мыслями, он обязательно поддержит её.

Набрала:"Я не понимаю, что делаю не так".

Посмотрела на экран и стерла.

"Не могу перестать о нём думать".

Снова стёрла.

"Устала. Мне не помешают смешные картинки."

Отправила. Ответ пришёл через минуту.

"Отдыхайте. А картинки я пришлю вам завтра."

Надя смотрела на экран и понимала, что сообщение было не ему, а себе. Признание, которое она не решалась сказать вслух. Да что сказать — Надя не решалась об этом думать.

На улице лаяла собака, в соседней квартире сменилась музыка, кто-то хлопнул дверью подъезда. Жизнь шла своим чередом, а она лежала в темноте и думала о мужчине, который так внезапно захватил всё её внимание.

Надя шла к кабинету Максима с планшетом и папкой документов. День был серым — июньское небо затянуло плотными облаками, собирался дождь, но это не испортило настроение Нади. Она постучала, не дождалась ответа и всё равно вошла — так было проще, чем стоять и ждать, пока он оторвётся от своих мыслей.

Максим сидел за столом, смотрел в монитор, но взгляд у него был рассеянным — он словно не работал, а прокручивал в голове тяжелые мысли. Перед ним на столе лежали бумаги, но они выглядели нетронутыми — никто к ним не прикасался, никто не читал, никто не подписывал. Ручка валялась сбоку, откатившись к краю, как будто он отбросил её в раздражении и не захотел поднимать.

Увидев Надю, он не поздоровался, не спросил, зачем пришла. Просто кивнул, и этот кивок был настолько механическим, что она сразу поняла: он не в себе.

— Я принесла план на следующую неделю, — сказала Надя, подходя к столу и кладя папку на единственное свободное место. — И статистику.

Она уже хотела уйти, повернулась к двери, положила руку на планшет, прижатый к груди, как вдруг услышала его голос.

— Надя, — сказал он. — Посиди.

Она замерла. Он никогда не просил её остаться. Никогда. Все их разговоры были либо деловыми, либо случайными — в коридоре, в кухне, на парковке. Это было что-то новое.

Она села на стул напротив, положила планшет на колени и сложила руки поверх него, чтобы не теребить край блузки. Максим молчал несколько секунд, смотрел в стол — на свои руки, на бумаги, которые так и не прочитал, на ручку, откатившуюся к краю.

Потом заговорил тихим, сдавленным голосом, без привычной стальной нотки, без той уверенности, которая обычно сквозила в каждом его слове.

— Таня подала на опеку. Документы уже в суде.

Надя не удивилась, но слышать это от него, видеть, как он это говорит, как его пальцы сжимают край стола так, что костяшки белеют — это было больно.

— Говорит, что я не уделяю дочери время, что работаю двадцать четыре на семь, что психологически нестабилен, — он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой, почти злой, с горечью, которую он не пытался скрыть. — Она хочет отсудить Веру. Но она не любит её. Таня хочет денег и знает, что я отдам ей всё, лишь бы сохранить дочь.