Не потому что страшно, а потому что терпеть этот пафос не собираюсь.

— Боюсь, у меня для вас плохие новости, Горан.

Твою ж мать!

Ну конечно.

— Вы сейчас серьезно? — уточняю я спокойно. — Это обязательная часть сценария или может, пропустим и сразу перейдем к делу?

Он едва заметно улыбается. Очень вежливо и профессионально.

— Я предпочитаю предупреждать заранее.

— Тогда давайте без предисловий, — киваю я. — У меня сегодня плотный график.

Это неправда.

Но пусть думает, что я спокоен.

Он берет папку, листает анализы.

— Мы получили результаты всех тестов.

— Отлично, — говорю я. — И?

— Разумеется, можно провести дополнительные исследования. Повторные анализы, другие лаборатории…

— Проведем, — перебиваю я. — Сколько угодно. Дальше.

Он поднимает на меня взгляд. И вот тут я понимаю — он уже все сказал. Просто тянет.

— Я должен быть с вами откровенен, — говорит он. — Это вряд ли изменит картину.

Внутри что-то неприятно екает.

— Евгений Михайлович, — говорю я сухо, — если вы сейчас продолжите говорить общими фразами, я начну думать, что вы издеваетесь.

Он кивает. Принимает.

— Хорошо. Тогда скажу прямо. Вы с вашей женой не сможете иметь общих детей.

Та-а-а-а-к…

В груди будто что-то резко сжимается, но я держу лицо.

— У нее проблемы со здоровьем? — спрашиваю я.

— Нет. Ваша жена абсолютно здорова.

— Значит, у меня.

— Вы тоже полностью здоровы.

Я усмехаюсь.

— Прекрасно. Здоровы оба, а дети невозможны. Звучит очень логично.

Он не реагирует на тон.

— Речь идет о редком случае полной биологической несовместимости.

Что это еще за хрень?

— Поясните, — говорю я. — Желательно так, чтобы это не звучало как абстрактная чушь из учебника.

— Иммунная система вашей жены воспринимает ваш генетический материал как чужеродный, — объясняет он. — Отторжение происходит на самых ранних этапах.

— Не принимает — это что значит? — резко спрашиваю я. — Выкидыши?

— Нет. Даже не доходит до клинической беременности, — отвечает он. — Имплантация не закрепляется.

Я откидываюсь на спинку кресла.

— ЭКО, — говорю я без паузы. — Искусственное оплодотворение.

Он качает головой.

— В вашем случае ЭКО не поможет. Причина не в зачатии, а в иммунной реакции.

— Тогда подавление иммунитета, — бросаю я. — Я знаю, что так делают.

— Делают, — соглашается он. — Но не для вашего случая.

Чувствую, как во мне растет раздражение.

— То есть вы сейчас хотите сказать, что медицина просто разводит руками?

— Я хочу сказать, — спокойно отвечает он, — что мы обязаны оперировать цифрами.

— Прекрасно, — говорю я. — Давайте цифры.

Он смотрит на меня чуть дольше, чем раньше.

— Официальная вероятность наступления беременности в вашем случае — около 0,3%.

Я приподнимаю бровь.

— Значит, шанс все-таки есть.

— Нет, — возражает он сразу. — Это не шанс. Это статистическая погрешность.

Вот тут внутри что-то щелкает.

— Объясните, — говорю я уже жестче.

— В медицине мы не пишем "ноль", — отвечает он. — Потому что ноль — это абсолют. Эти проценты — не результат успешных беременностей, а единичные, неповторимые случаи, которые невозможно воспроизвести. Они существуют на бумаге, а не в реальности.

Мне не хватает воздуха.

Я медленно встаю.

— То есть вы предлагаете мне смириться?

— Я предлагаю вам не строить на этом надежду, — говорит он.

Вот теперь злость накрывает по-настоящему.

— Делайте дополнительные тесты, — отрезаю я. — Все. Другие лаборатории, другие страны, любые методики.

— Мы сделаем, — кивает он. — Но ответ будет тем же.

— Посмотрим, — бросаю я и иду к двери.

— Мне очень жаль, — говорит он мне в спину.

Я выхожу из кабинета, не оборачиваясь.

Дверь за спиной закрывается почти бесшумно, но мне кажется, что она хлопает.

Или это у меня в голове хлопает.

На парковке холодно. Серо.

Асфальт мокрый, машины стоят ровными рядами, как ни в чем не бывало.

Мой автомобиль — на том же месте.

Черный, чистый, идеально отполированный.

Я подхожу и со всей силы пинаю колесо.

Боль в ноге резкая, короткая.

Хорошая такая боль, понятная.

В отличие от той, что внутри.

— Черт, — выдыхаю я сквозь зубы.

Я сажусь внутрь, хлопая дверью так, что салон отзывается глухим эхом. Руки дрожат. Я сжимаю руль, чувствуя под пальцами гладкую кожу.

Выдыхаю резко, почти со звуком, и бью ладонью по рулю.

— Да вы издеваетесь… — рычу я.

Статистическая погрешность, мать вашу!

Как будто речь идет о сломанном принтере, а не о чьей-то жизни.

Я закрываю глаза.

Яна.

Господи, Яночка…

Вижу ее.

Как она сидит на кухне, поджав ноги под себя.

Как смотрит на чужих детей на улице и делает вид, что ей все равно.

Как говорит "ничего, у нас все получится" и улыбается — слишком старательно.

Я сглатываю.

— Черт… — повторяю я уже тише.

Она не просто хочет ребенка. Она живет этим.

Я вновь бью кулаком по рулю.

— Сволочь, — говорю в пустоту. — Просто сволочь.

Не врачу.

Не судьбе.

Себе.

Потому что мне сейчас больно.

Но это все ерунда.

Потому что ей будет в тысячу раз больнее.

Я зажмуриваюсь и откидываю голову на подголовник.

Ну и что теперь?

Что теперь делать?!

Я еду домой на автомате.

В голове пусто и шумно одновременно. Ни одной внятной мысли. Только обрывки.

Надо что-то сказать.

Нет, лучше ничего не говорить.

Или все же сказать? Но как?..

Как сказать ей, что ее мечта никогда не сбудется?

Господи…

Я ловлю себя на том, что еду медленнее обычного. Потом ускоряюсь. Потом снова сбрасываю скорость. Как будто от этого что-то изменится.

Не изменится.

Я останавливаюсь у нашего дома, глушу двигатель и пару секунд просто сижу. Смотрю на подъезд. На знакомые окна.

Ну и что ты сейчас сделаешь, Горан?

Ничего. Вот именно.

Я поднимаюсь, звоню. Дверь открывается почти сразу.

— Привет, — говорит Яна.

И улыбается. Обычной своей улыбкой. Не настороженной. Не вымученной. Просто видно, что рада мне.

Она обнимает меня, утыкается носом в куртку. Теплая. Домашняя. Своя.

Я наклоняюсь и целую ее в макушку. Потом в висок. Потом в губы.

Не могу оторваться от нее.

Внутри сумбур. Тут и любовь, и жалость — скребет все на душе.

Целую еще и еще. Она смеется, шутливо уворачивается.

А я надышаться ею не могу. Потому что понимаю, что это последние наши минуты.

Минуты счастья, когда она еще не знает.

А потом все.

— Так соскучился? — смеется она, а я впитываю взглядом ее улыбку.

Господи, ну как ей сказать-то? Как?

— Очень, — хриплю я, а горло что-то сдавливает так сильно, что даже воздух не проходит.

— Все в порядке? — спрашивает она, чуть насторожившись.

— Да… да, в порядке, — киваю я.

Это неправда. Я вообще ни хрена не в порядке, мать вашу.

Яна кивает и идет на кухню. Я направляюсь следом.

Она ставит разогреваться ужин. Я сажусь за стол. Смотрю, как она двигается. Как поправляет волосы. Как машинально протирает стол, который и так чистый.

Все привычно. По-домашнему уютно.

И от этого только хуже.

— Ты какой-то тихий, — говорит она, ставя чашки. — Точно все хорошо?

Я смотрю на нее и понимаю, что сейчас не могу. Просто не могу открыть рот и начать этот разговор.

— Да, — говорю я. — Точно.

Она внимательно смотрит, но не лезет дальше. Как всегда.

— Как день прошел? — спрашиваю я.

— Да обычно, — пожимает она плечами. — Пары, потом с Аней кофе пили. Ой, ты представляешь, она тоже… — она замолкает на секунду. — Ладно, неважно.