Я ставлю ужин в духовку и устало опускаюсь на стул.

Разбуженные, то ли разговором с Ильей, то ли встречей с Гораном, воспоминания вылетают как пыль из-под ковра.

Детство у меня было, можно сказать, счастливым. Правда, мама почти постоянно была на работе, но она точно любила меня.

Но все закончилось, когда я перешла в выпускной класс.

Мама сильно заболела. Она сгорела буквально за неделю.

Отца я вообще никогда не знала. Он исчез еще до моего рождения, едва лишь узнал о маминой беременности.

Для маминой семьи это был позор. Почти все родственники от нее отвернулись, кроме ее матери — моей бабушки.

Мы всю жизнь жили в маленьком городке, в старом частном доме вместе с бабулей.

Незадолго до маминой смерти к нам приехала жить еще моя тетя с мужем и двумя детьми. Ее муж задолжал, и им пришлось продать свой дом.

С мамой у них не ладилось, так как тетя была уверена, что лучше уж такой муж, как у нее — пусть пьет и бьет, но зато есть, чем быть как мама — матерью-одиночкой. Они часто ссорились.

А после маминой смерти там и вовсе стало тоскливо.

Мне постоянно намекали, что в доме и так тесно, и хорошо бы мне побыстрее куда-то съехать, так как "не хватало еще кормить такую здоровую кобылу, рожденную непонятно от кого".

И только потом я узнала, что тетя получала на меня детское пособие как опекун.

Тогда все встало на свои места — она не кормила меня из доброты. Я была ее маленькой подработкой.

Причем, с учетом того, что ее муж вообще не работал, даже эти небольшие деньги были весьма ощутимым подспорьем.

Однако, все то время, что я там жила, слышала лишь фразы типа:

"Я тебя кормлю, будь благодарна"

"Меня никто не заставлял тебя брать"

"Ты мне не обязана? А кто тебя растил?" (растила, ага, почти целый год)

"Не нравится — иди к своей матери!" (хотя мама умерла)

"Скорей бы ты уже выросла и уехала, хватит на моей шее сидеть"

Бабушка тетю тоже побаивалась, поэтому на мою защиту особо не вставала, предпочитая не вмешиваться.

Нужно ли говорить, что сразу после окончания школы, когда мне стукнуло восемнадцать, я собрала свои вещи и направилась на вокзал?

Мне, девочке, никуда не ездившей дальше районного центра, было жутко страшно уезжать неизвестно куда.

Но оставаться в том же городе смысла не было — там не было ни перспектив, ни работы.

Мне было все равно куда ехать, так как меня нигде не ждали. Вот я и рассудила, что почему бы не в Москву?

Цены на жилье в Москве меня поразили.

Моих накоплений за время подработки после школы в местном ларьке в ночную смену, едва хватило на то, чтобы снимать койко-место в комнате в коммунальной квартире.

Но не на вокзале же жить? Да и возвращаться не вариант.

Я тут же принялась за поиски работы, и сразу наткнулась на вакансию администратора в салоне красоты.

Предлагаемая зарплата показалась мне гигантской, по меркам нашего города.

Думала, что меня не возьмут — выглядела я совсем не так ухоженно, как предполагается на такой работе — самодельный маникюр, стрижка кухонными ножницами и одежда с китайского рынка.

Но владелица салона сжалилась надо мной и взяла на испытательный срок.

Мне выдали красивую униформу, а девочки, работающие в салоне, даже подстригли бесплатно и подсказали, как правильно делать макияж.

И вот, спустя три недели моей работы в салоне, я уже была совсем непохожа на себя — модная укладка, маникюр, аккуратный стильный макияж и отутюженное платье по фигуре.

Я просто не могла поверить в то, что это я! И что я теперь москвичка!

Сейчас так смешно…

Такая неопытная, наивная, голодная по ласке, жадная до внимания…

А были ли у меня вообще шансы не влюбиться в Горана?..

Тот день стоит у меня в памяти так, словно это было вчера.

Вторая половина дня, в салоне почти никого нет — у нас в принципе много людей не бывает, уж больно цены высокие.

В холле витает только запах кофе и лака для волос, глухой гул фена доносится из парикмахерского зала, а я сижу за стойкой и старательно расчерчиваю тетрадку записи клиентов, когда входная дверь распахивается.

Прохладный воздух впускает в зал мужчину в дорогом пальто.

Я сразу же встаю и здороваюсь.

Он заходит быстро, глядя в телефон, не отвечает на приветствие и, не поднимая головы, бросает:

— Я записан на пять.

Голос низкий, уверенный, без тени сомнения, будто весь мир всегда ждет, когда он освободится.

Он произносит слова очень правильно и четко, и именно это выдает, что русский для него, похоже, не родной.

Я машинально ищу в журнале.

— Драгин?

— Драгич, — раздраженно поправляет он, поднимая на меня глаза.

И все.

В одно мгновение я забываю, как дышать.

Он не то чтобы красавец в привычном смысле, но в нем есть что-то такое — тяжелое, магнитное.

Какое-то непонятное притяжение, которое одновременно завораживает и пугает.

— Простите, — бормочу, сбиваясь. — Ваш мастер пока не подошла, но, если хотите, я приготовлю пока кофе…

Он чертыхается — коротко, глухо, на каком-то чужом языке.

Пальто соскальзывает с плеча, он бросает его на диван и, не глядя, кивает:

— Делайте.

Я разворачиваюсь к кофемашине и понимаю, что руки почему-то дрожат.

Это так странно. Помню, как я смеялась над героинями в любовных романах, у которых при виде героя дрожат руки. Мне это казалось авторским вымыслом и преувеличением.

С какой стати руки должны дрожать, правда?

И вот. Дрожат.

Я путаю кнопки, дергаю рычаг, проливаю каплю на мраморную столешницу.

Она растекается, как доказательство моей полной неуклюжести.

— Осторожнее, — бросает мужчина устало, явно на грани раздражения, краем глаза замечая мою неловкость.

Я хочу ответить что-то умное, но выходит нервный смешок. Все мысли как-то вмиг улетучились из головы.

Вижу, как двигаются желваки на его лице. Видимо, мой глупый смешок переполнил чашу его терпения.

Он поднимает взгляд, явно собираясь сказать что-то резкое, но, встретившись с моими глазами, неожиданно замирает.

Я смотрю на него, как загипнотизированная, и даже не дышу.

Секунда — и его лицо будто смягчается.

— Вы всегда так нервничаете при клиентах? — спрашивает он, все еще хмуро, но уже не с тем холодом, что вначале.

Я выдыхаю и, не подумав, ляпаю:

— Только когда они слишком красивые.

На мгновение повисает тишина.

Я внезапно осознаю, что сказала, и меня обдает жаром.

Мне хочется просто провалиться под землю. Я буквально сгораю заживо от стыда.

— О господи… — выдыхаю я, прикрывая лицо ладонями. — Простите, я не это…

И вдруг он смеется.

Не громко — низко, бархатно, искренне и даже, кажется, сам удивляется своему смеху.

В его глазах на секунду блестит что-то теплое — и в этот миг он перестает быть таким ледяным и недосягаемым.

— Слишком красивые, значит? — произносит он уже с легкой усмешкой.

При этом он едва заметно выпрямляется, словно хищник, почуявший добычу.

Я ставлю чашку на стойку — аккуратно, чтобы не пролить еще что-нибудь — и делаю шаг назад.

Он медленно берет чашку, а я смотрю на его руки. Широкие ладони, четкие вены, сильные пальцы, длинные, уверенные.

Господи… глаза бы уже оторвать.

Он делает маленький глоток — и я вижу, как его взгляд скользит по моему лицу.

Будто за эту секунду он анализирует не кофе, а меня.

— Как вас зовут? — спрашивает он вдруг.

Не "извините", не "можно уточнить" — просто сухо, ровно, будто имя нужно ему по делу.

Я моргаю.

— Яна.

Он слегка кивает — коротко, едва заметно.

— Ясно, — произносит он. — Подходит.

Подходит?!

Господи… что это значит вообще?..