Ну, раньше был уверен.

Да.

Так что, нет, я не думаю, что она промотала все то, что я ей оставил.

Тогда куда все делось?

В голову вползает мысль неприятная, липкая — а что, если ее обманули?

Если кто-то…

Муж?

Партнер?

Да кто угодно — забрал, вытянул, оставил с минимумом?

Рука сама тянется к телефону.

Нужно позвонить безопасникам.

Одна команда — и я буду знать все.

Так, стоп. А не придумываю ли сейчас себе отмазку, чтобы разрешить себе снова влезть в ее жизнь?

Я останавливаюсь.

Сжимаю телефон в ладони.

— Черт… — выдыхаю сквозь зубы.

Нет, не буду я ничего выяснять и копаться в ее прошлом.

Я сам запретил себе это.

Это ее жизнь.

Яна с ребенком сворачивает во двор.

Там еще темнее.

Лед блестит под тусклыми фонарями.

Дорога нечищеная.

И в следующую секунду все происходит слишком быстро.

Она оступается.

Я вижу, как ее нога уезжает в сторону.

Руки взлетают вверх.

Ребенок вскрикивает.

Она же сейчас убьется!

Я уже бегу.

Даже не думаю.

Сердце где-то в горле.

Подхватываю ее за локоть, за плечо — резко, крепко, не аккуратно.

Она не падает, но оказывается прижата к моей груди

Даже через пальто чувствую, как ее трясет.

Она поднимает на меня глаза.

— …Горан?

В ее голосе — шок.

Чистый, неподдельный.

Я стою слишком близко.

— Осторожно, — говорю глухо. — Тут лед.

Она молчит.

Смотрит так, будто видит призрака.

Ребенок переводит взгляд с нее на меня.

— Мама?..

Яна резко выдыхает.

— Все нормально, — говорит она быстро. — Я просто… поскользнулась.

Она аккуратно высвобождает руку.

Смотрит на меня испуганно.

— Что ты тут делаешь? — тихо спрашивает она.

И вот тут я понимаю, что у меня нет ответа.

Потому что я и сам не знаю.

Яна

У меня голова идет кругом.

В носу все еще запах его парфюма.

Как он тут оказался? Нежели шел следом? Но зачем?

— А я тебя знаю, — вдруг говорит Никита. — Ты — мамин начальник.

У меня челюсть отвисает.

Горан поворачивается к сыну.

— Точно, — кивает он. — А ты, видимо, Никита?

Господи, он знает его имя!

Сердце рвется из груди.

Ах, ну да, список…

Я смотрю на Никиту — он стоит рядом со мной и смотрит на Горана снизу вверх, с любопытством, как на что-то новое и странное.

Я на автомате делаю шаг к ребенку и тут же вскрикиваю от боли в лодыжке.

— Мама, тебе больно? — спрашивает Никита.

— Нет, — отвечаю я слишком быстро. — Все нормально.

— Ты подвернула ногу, — спокойно говорит Горан.

— Не ваше дело, — огрызаюсь я и снова пытаюсь идти.

Получается плохо.

— Я вас провожу, — говорит он.

— Не надо, — тут же пугаюсь я.

— Надо, — так же спокойно. — Тут скользко.

— Мы рядом живем.

— Тем более.

Черт.

Как же меня бесит этот его тон. Ровный. Уверенный. Будто он все еще имеет право что-то решать.

Какого черта?

— Нет! Вы не будете меня провожать! — шиплю я.

— Еще как буду. Не спорь, Яна, — чуть устало отвечает он.

— Мама, если он главный, то ты должна его слушаться, — вдруг вмешивается Никита.

Предатель.

— Не должна, мы же не на работе, — возражаю я и отважно делаю еще один шаг.

Зря. Боль тут же простреливает ногу.

— У твоей мамы болит нога, — говорит ему Горан, игнорируя меня, — но она отказывается от помощи из вредности и упрямства. Как думаешь, это правильно?

Никита морщит нос.

— Нет. Я думаю, это глупо, — выдает он.

Ну отлично, блин!

— Я тоже так считаю, — кивает Горан, — но давай-ка мы с тобой будем умнее, и просто ей поможем. Что скажешь?

— Согласен, — кивает тот и поворачивает голову ко мне: — давай руку, мам.

Я растерянно моргаю.

Никита смотрит на меня с укором.

— Он же просто помогает.

Понимаю, что спорить при ребенке бесполезно.

Горан уверенно хватает меня с той стороны, где у меня болит нога. Я чувствую прикосновение его пальцев даже через пальто.

— А вы за всеми мамами так ходите? — вдруг спрашивает Никита.

Я чуть не спотыкаюсь второй раз.

— Нет, — отвечает Горан. — Только за теми, кто может упасть.

— Мам, он смешной, — заявляет Никита.

— Никита… — предупреждаю я.

— Что? Он же не злой.

Я бросаю быстрый взгляд на Горана.

И вижу, что он… улыбается?

Едва заметно, но да, похоже на то.

Мне хочется провалиться сквозь землю.

Подъезд встречает нас темнотой и облупленными стенами.

Я лихорадочно ищу ключи, стараясь не опираться на ногу.

— Дальше не надо, — говорю я, не оборачиваясь. — Спасибо. Мы дома.

Я поворачиваю ключи в замке и открываю дверь.

— Уже пришли, — отвечает он. — Поздно.

В смысле?

— Может, мы угостим его чаем? — предлагает вдруг Никита. — Он ведь помог.

Вижу, как Горан бросает быстрый взгляд на темную прихожую.

— Я бы выпил чаю, — кивает он.

— У нас нет чая! — сжимаю я челюсти.

— Есть. Зеленый, в верхнем шкафчике, — любезно подсказывает Никита.

Зашибись!

Я бросаю на сына убийственный взгляд.

И тут Никита решает все за меня.

Он просто делает шаг и берет Горана за руку.

— Пойдем, я покажу где чай. И печенье тоже есть.

Горан проходит внутрь, явно специально игнорируя предупреждение в моем взгляде, а мне не остается ничего другого, кроме как тоже зайти.

Внутри у меня все сжимается.

Это неправильно.

Он не должен быть здесь.

В моей квартире. На моей кухне. Рядом с моим сыном.

Но я иду следом.

Кухня у нас маленькая, но сейчас, когда тут Горан, она кажется особенно тесной.

Никита тут же включает свет, деловито залезает на табуретку и тянется к верхнему шкафчику.

— Вот, — сообщает он. — Тут чай. А печенье — здесь. Но можно только одно.

— Почему только одно? — спокойно спрашивает Горан, присаживаясь на край стула.

— Потому что если есть много сладкого, зубы портятся, — важно объясняет Никита, щелкнув кнопкой от чайника. — И мама ругается.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то вроде  "Никита, хватит" , но понимаю, что поздно.

Они уже разговаривают так, как будто давно знакомы.

— Умный подход, — кивает Горан. — А ты сам чай любишь?

— Не-а. Я какао люблю. Но мама говорит, что вечером нельзя, потом не усну.

— Логично.

Я стою у мойки, держась за столешницу, и чувствую себя лишней. На собственной кухне.

Горан ведет себя спокойно. Не лезет. Не давит.

Просто отвечает. Слушает. Смотрит.

Внимательно так оглядывается, словно сканирует тут все — обстановку, мебель, фотографии на полках. Ощущение, что он даже кружки посчитал.

И это почему-то бесит сильнее всего.

Чайник шумит, закипая.

Никита достает из ящика пробковые подставки.

— Это под кружки, — поясняет он, — чтобы следы не оставлять на столе.

Горан кивает с серьезным видом и разливает чай.

— Ты очень хозяйственный.

— Это у меня от мамы, — Никита тоже кивает.

— А от папы что? — вдруг спрашивает Горан.

У меня сердце замирает. Я уже было открываю рот, но так и не нахожусь, что сказать.

Впрочем, за меня отвечает Никита.

— А от папы я упрямый, — говорит он и, задумавшись на секунду, добавляет: — И умный.

Горан делает глоток чая.

— Но папа сейчас с нами не живет, — продолжает Никита. — Но он все равно самый лучший.

Я застываю.

— Конечно, он же твой папа, — глухо говорит Горан.

— Ага, — уверенно кивает Никита. — Самый-самый! Мы с мамой его очень любим!

Горан

Фраза повисает в воздухе.