Не буду я ему звонить. После того, как я на него наехала сегодня за то, что он слишком навязчив, теперь самой звонить и просить об одолжении…

Нет. Точно нет.

Это было бы слишком тупо, да и вообще…

Я опускаю телефон на стол.

Других знакомых нянь или тех, кого можно было бы попросить о помощи, у меня нет. А искать сейчас кого-то незнакомого… в последний момент…

Так, ладно. Там все равно только наши будут.

— Никит, — говорю вслух, — завтра пойдешь со мной на работу.

Из комнаты звучит восторженное:

— Ураааа! Можно в твой компьютер?!!

— Нет.

— Но я буду тихо!

— Вот это можешь. Посидеть тихонько и порисовать.

Он фыркает, но соглашается.

Офис в субботу похож на заброшенный храм.

Тихий, полутемный, с эхом шагов в коридоре.

С удивлением обнаруживаю, что в нашем бухгалтерском зале никого.

Ошарашенно моргаю. Я была уверена, что девочки тоже придут.

Но нет — свет выключен, а все рабочие места пустые.

Может, они подойдут попозже? Решили выспаться в выходной?

Скорее всего.

— Никит, садись вот сюда, — я сажаю его в угол, за самый дальний стол, чтобы он никому не мешал, когда придут остальные.

Тут обычно сидит Аня, застенчиво прячась от всех за фикусом. Но сегодня она навряд ли придет, она ведь просто стажер.

— Вот тебе твой альбом, карандаши.

— А ты будешь работать?

— Да.

— А я тоже хочу работать! Ведь мы же на работе, — он пытается залезть на кресло, а я регулирую высоту, чтобы ему было удобней.

— Хорошо. Тогда нарисуй мне свою будущую работу. Твоя задача — хорошо подумать и нарисовать, чем ты будешь заниматься, когда вырастешь, — даю я ему задание. — Это и будет сейчас твоя работа. Но работать нужно молча до тех пор, пока не закончишь. Понятно?

Он серьезно кивает и устраивается за столом, раскладывая перед собой карандаши.

А я сажусь за свой стол и включаю компьютер.

Работы, на самом деле, просто до хрена. И я вообще не знаю, как мы это все успеем до понедельника.

Я щелкаю мышкой, а мой маленький спутник рисует что-то с видом человека, выполняющего задание государственной важности.

И честно?

Меня это устраивает.

Ни Гали, ни Вали, ни вопросов про мою личную жизнь.

Просто работа.

И тишина.

Я уже вовсю втянулась в цифры и отчеты, когда дверь открывается.

Я вздрагиваю. Так погрузилась, что даже не слышала шагов в коридоре.

Поднимаю голову и застываю.

Сердце подпрыгивает аж до горла и камнем падает вниз.

Горан.

Черт.

НЕ СЕЙЧАС!

Он проходит внутрь уверенной походкой.

На нем сегодня не формальный костюм, а джинсы и модная черная куртка.

Так он выглядит моложе и еще привлекательнее.

Точнее, выглядел бы, если бы не его взгляд.

Холодный. Пронзительный. Тяжелый.

И присутствие, от которого температура в помещении падает на пять градусов.

Он не замечает Никиту.

Тот сидит тихо, как мышонок, весь скрыт экраном монитора и огромным фикусом.

Я молюсь, чтобы так и осталось.

В висках стучит так громко, словно рядом бьет колокол.

Горан останавливается прямо у моего стола, взгляд — холодный, линейкой вымеренный.

— Я думал, ты начнешь позже, — говорит он, даже не поздоровавшись. — Суббота же.

— Работа сама себя не сделает, — отвечаю спокойно.

Неторопливо поднимаюсь из-за стола и подхожу к принтеру, якобы, чтобы забрать оттуда распечатанный листок, а на самом деле, чтобы Горан вынужден был развернуться спиной к столу, за которым сидит Никита.

Он, как я и ожидала, разворачивает корпус в мою сторону. Поднимает бровь.

— Серьезно? Ты решила проявить рвение? — в голосе звучит тонкая насмешка.

— Я решила сделать свою работу, — сухо отвечаю. — Ту, которую вы, кстати, могли бы поручить заранее, а не в шесть вечера пятницы.

Он медленно склоняет голову чуть вбок. Не торопится. Будто оценивает, как я выгляжу под прицелом.

— Осторожнее, Яна.

— Что? — я поднимаю взгляд. — Боитесь услышать правду?

Он подходит ближе. Воздух рядом с ним меняет температуру.

— Боюсь? — он усмехается едва заметно. — Нет. Просто не стоит начинать то, в чем ты не сильна. Проиграешь, расстроишься, снова будешь плакать. К чему все это?

— Плакать? — я искренне удивляюсь. — Нет, это вряд ли. Это было раньше, когда я была наивнее и глупее. Теперь нет. Теперь я понимаю, что плакать стоит только из-за того, что имеет значение. Все остальное… проходное.

Он не сводит с меня внимательного взгляда. Словно пытается залезть мне в голову.

— Проходное, значит, — медленно повторяет он.

— Ага, — небрежно киваю я. — Не стоящее внимания.

Он щурится, будто мне не верит.

Или не узнает.

— Забавно. Раньше ты считала иначе.

— Раньше я хуже разбиралась в людях.

Он не сводит с меня пристального взгляда, словно бы сканируя насквозь.

— Ты стала… дерзкой. Научилась кусаться?

— Иногда приходится. Особенно, когда пытаются давить.

Уголок его губ чуть дергается.

— Давить? Ты правда думаешь, что я трачу силы, чтобы давить на тебя?

— Я думаю, что вы привыкли, что люди прогибаются. И эта привычка — вредная.

Он делает еще один шаг вперед. Теперь так близко, что я ощущаю запах его парфюма. Тот самый, от которого раньше у меня перехватывало дыхание.

— А ты решила… не сгибаться? На этот раз.

— На этот раз — да.

— И в чем же эта твоя стойкость выражается? В примитивных "уколах"? Серьезно? Это все, на что ты способна?

— А вам и этого достаточно, раз вы уже раздражены.

Он замирает.

Ровно на секунду.

— Я раздражен не из-за тебя. Не льсти себе.

— Ну да, конечно. Не тот уровень. Я помню. Очень благородно.

Он смотрит на меня долго.

Слишком долго.

— Ты правда думаешь, что можешь меня задеть?

— А разве не получается?

Его взгляд становится острее.

— Ты стала слишком свободно обращаться с языком.

— А вы — слишком свободно входить туда, где вас не ждут. В офис, например. В субботу.

— Это мое здание.

— А это — моя суббота.

Он смотрит долго.

Слишком долго.

И что-то мелькает у него в глазах — раздражение? Желание? Воспоминание?

Неважно.

Он делает шаг ко мне, почти касаясь взглядом.

— А ты больше не та мямля, которую я запомнил. Остренькая такая штучка. Такой ты мне больше нравишься…

Он делает короткую паузу.

Его губы едва заметно дергаются, изгибаясь в опасной усмешке.

— Что думаешь о том, чтобы попробовать снова?

В его низком голосе внезапно проскальзывает бархатная хрипотца.

— Для начала — в постели?

Что?..

Да он… Да я…

Я уже открываю рот — то ли чтобы послать, то ли чтобы рассмеяться, но тут за моей спиной звучит:

— Мааама! Смотри, я нарисовал дом! Когда вырасту — буду строителем. Как папа!

— Мааама! Смотри! Я нарисовал дом! Когда вырасту — буду строителем. Как папа!

В этот момент весь воздух в комнате становится густым, как перед грозой.

Время словно замедляется.

Мне даже не нужно смотреть на Горана, чтобы понять — он застыл.

Он не дышит.

Он не моргает.

Но я все-таки поворачиваю голову.

И зря.

Потому что его лицо — это не маска. Это камень. Камень, в котором вот-вот пойдут трещины.

Он стоит абсолютно ровно, но маленькие детали выдают его сильнее любых слов.

Его пальцы.

Только что расслабленные, теперь медленно сжимаются в кулак. Не рывком, не резко, а будто он сам не верит, что не может удержать мышцы под контролем.

Его дыхание.

Чуть сбивается, словно холодный воздух попал в легкие.

Его глаза.

Темнеют. Не от злости, а от чего-то другого, странного.

Как будто внутри него кто-то выключил свет.