— А если нет? — спокойно спрашиваю я.

Он сжимает челюсти.

— Тогда это выглядит как какая-то дурацкая гордость, — выплевывает он. — Типа "я сама", "мне не надо". Вот только знаешь что? В этой ситуации это выглядит просто глупо! Кому и что ты хотела доказать? Мне? Типа я посмотрю, что все на месте, и упаду в восхищении от твоей самостоятельности и гордости? Да я даже не знал, что там на этом счету! Я туда не заходил ни разу, потому что незачем. Там твои деньги, моих нет. Все. Я вообще про него забыл, черт возьми! А ты ради этого живешь тут впроголодь? Изображаешь жертву?

Ну отлично вообще!

— Ты закончил меня воспитывать? — я скрещиваю руки. — Или еще что-то расскажешь, как мне правильно было жить?

— Я не воспитываю! — рычит он. — Я пытаюсь понять, какого хрена я сейчас стою в твоей квартире и понимаю, что ты жила… вот так.

Он оглядывается вокруг. Резко. Зло.

Как будто это не квартира, а какая-то дыра.

— И я выгляжу как полный идиот, который оставил бывшую жену ни с чем.

Вот тут он попал.

И именно поэтому я больше не улыбаюсь.

— Ты выглядишь глупо не поэтому, — говорю я тихо. — А потому что ты даже не задался вопросом, могла ли я эти деньги взять.

Он замирает.

— Что?

— Хочешь правду, значит? — я смотрю ему прямо в глаза.

Он молчит. Но взгляд жесткий. Ждет.

— Срок действия карты закончился, — говорю я. — Новую отправили на старый адрес, потому что никто сведения в банк об изменении адреса не отправил.

Он хмурится.

— И?

— Так я там уже не жила, — пожимаю плечами. — Карту получить не могла. А перевыпустить карту без второго владельца счета нельзя.

Тишина падает между нами так резко, будто в квартире выключили звук.

— То есть… — он медленно выдыхает. — Ты хочешь сказать…

— Что все эти деньги все это время были для меня просто цифрами, — заканчиваю я. — Да.

Он смотрит на меня так, будто я только что ударила его ногой в живот.

— Но ты могла… — начинает он и замолкает.

— Не могла, — перебиваю я. — Ты же сменил номер, забыл? Ну, чтобы я, видимо, не названивала. Исчез. Оказалось, что ты вообще в Сербию уехал. Адреса я не знаю. Как я могла с тобой связаться? Никак.

Он делает шаг назад. Потом еще один.

— Черт… — выдыхает он глухо.

Вся злость, с которой он пришел, будто проваливается куда-то внутрь.

Он выглядит так, словно в нокауте.

— Я не думал, что ты…

— Я знаю, — перебиваю я. — Ты вообще обо мне тогда не думал.

— Яна, я… Ты должна была найти способ со мной связаться… Ты…

— Да как, Горан? Как?! Голубя к тебе почтового послать? — восклицаю я. — Не в гордости дело! Я просто не могла тебе сообщить ни про карту, ни про…

Он резко поднимает на меня взгляд.

— Договаривай. Про что еще ты не смогла мне сообщить?

Горан

Она замолкает на полуслове.

И это не та пауза, которая бывает, когда человек подбирает слова. Это скорее пауза, когда внезапно он осознает, что сказал лишнее.

Я вижу это сразу.

И внутри меня тут же что-то тревожно звенит, словно по нерву провели.

— Про что? — повторяю я медленно вопрос.

Яна моргает. Один раз. Второй.

И слишком быстро отвечает:

— Ни про что.

Ага. Ну конечно.

— Ты сказала: "ни про карту, ни про…" — я делаю шаг ближе. — Договаривай.

— О господи… — закатывает она глаза. — Да все то же самое. Бумаги. Адрес. Вся эта дурацкая бюрократия…

Бред.

Я сжимаю челюсть так, что начинает ныть висок.

— Не держи меня за идиота, Яна. Ты не это хотела сказать.

Она вскидывает подбородок.

— Да это и хотела! Хватит! Или ты решил теперь к словам докапываться? А может, это просто способ отвлечь внимание от другого? Больше сказать нечего?

Хмм… Черт, может, она права?

Я реально цепляюсь к словам, чтобы не фокусироваться на том, что причиняет дикую боль.

Это избегание. Сознательно смещаю фокус.

Потому что если перестать спорить, останется только одно — я облажался.

Я отворачиваюсь на секунду, делаю вдох. Не помогает.

Перед глазами сама собой всплывает картинка.

Я просто вижу этот момент. Так ясно, словно был там.

Она стоит у банкомата. Или в банке — не важно.

Вставляет карту и ждет.

Экран думает дольше обычного.

Но вместо денег — отказ.

Я знаю это ощущение. Когда внутри сначала пусто, а потом резко подступает холод — резкий, липкий.

Когда ты еще не паникуешь, но уже понимаешь: что-то не так. И все, дальше будет хреново.

Я резко вдыхаю.

— Ты пыталась мне позвонить? — спрашиваю я уже тише.

— Да, — коротко отвечает она. — Потом перестала.

Конечно, перестала.

Я сам сделал так, чтобы до меня нельзя было дозвониться.

Сменил номер. Уехал. Оборвал все.

Я помню тот момент.

Я тогда был уверен, что поступаю правильно.

Я вообще тогда много думал о том,  как правильно .

Что так все быстрее закончится.

Что так будет проще.

Проще, мать его.

— Ты осталась одна, — говорю я глухо. — С этим всем.

Она не спорит. Не оправдывается. Не обвиняет.

Просто стоит.

И от этого меня крутит еще сильнее.

— Откуда ты узнала, что я уехал в Сербию?

Яна поднимает подбородок.

— Мне сказала девушка на ресепшн в твоем офисе. Но номер телефона дать отказалась.

Я моргаю.

— Ты была у меня в офисе?

— Угу.

Яна хмыкает и отворачивается, пряча что-то во взгляде.

Что? Боль?..

Скорее всего.

Господи…

Вот тут меня реально накрывает.

Она все-таки пришла, переборов свою гордость.

Значит, не сразу сдалась.

Значит, все-таки надеялась.

Я представляю ее там — в чужом месте, где все знают меня, но никто не знает ее.

Спрашивает — а ей вежливо улыбаются и говорят, что я уехал.

Без объяснений. Без контактов. Без вариантов.

Твою мать…

Я сглатываю.

— И ты… — голос садится, — ты тогда подумала…

Она пожимает плечами.

— Я подумала, что разберусь.

Вот это бьет сильнее всего. Прямо с размаху прямиком в живот.

Разберусь.

Одна.

Без меня.

После того, как я сделал все, чтобы исчезнуть.

Предал. Бросил.

А что еще ей оставалось?

Я отхожу на шаг назад и упираюсь плечом в стену. Потолок вдруг кажется слишком низким.

Я ведь был уверен. Годами был уверен, что хотя бы здесь поступил правильно.

Что сделал больно — да. Жестко — да.

Но не оставил ее на улице.

А по факту…

— Черт… — выдыхаю я и закрываю глаза.

У нее ведь никого не было. Мать умерла, тетя… у меня нет цензурных слов для этой женщины.

Ни родни, ни жилья, ни денег.

Никакой поддержки.

Ни одного человека рядом, на которого можно опереться.

Я думаю о том, как она жила первые месяцы.

Как считала деньги.

Как выбирала район подешевле.

Как решала, на что можно тратить, а на что — нет.

И понимаю, что мне физически больно от этой мысли.

Сжимается все в тугой узел в животе. Меня мутит.

Сжимаю кулаки так, что суставы ноют.

— Я правда думал, что ты защищена, — говорю я. — Что тебе не нужно выживать.

— А я не выживала, — отвечает она. — Я просто жила.

Вот это "просто" режет.

Потому что я знаю, сколько в этом "просто" сил.

Сколько усталости. Сколько одиночества.

Сколько ночей, когда некому сказать, что страшно.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то еще. Что угодно.

Не знаю… извиниться. Объяснить. Вернуть все назад.

Но понимаю, что любое слово сейчас будет либо поздно, либо неправильно.

— Я не знал, — говорю я наконец.

— Я знаю, — кивает она. — Но от этого ничего не меняется.

И она права.