Альрик нашел своего отца.

Я посмотрела на королеву Фрейю. И мне показалось, что по ее лицу, застывшему в маске страдания, пробежала тень. Ее веки дрогнули. Ее губы, бледные и потрескавшиеся, шевельнулись, словно пытаясь что-то сказать, произнести имя. Она чувствовала это. Чувствовала сына. Его чистую, яростную магию, врезавшуюся, как клинок, в гнилую плоть власти ее мужа.

— Держись, — прошептала я ей, не зная, слышит ли она меня в своем ледяном кошмаре, но веря, что какая-то часть ее все еще способна воспринимать. — Он близко. Твой сын близко.

И мы замерли в ожидании, в самом сердце чужого ужаса, надеясь, что наша ниточка к спасению не оборвется раньше, чем он сумеет за нее ухватиться. И молясь, чтобы там, наверху, у Тормунда хватило мудрости и силы удержать наш путь к отступлению открытым, пока мы ждали нашего последнего и самого отчаянного часа. Армия ждала у стен. Альрик бился в тронном зале. А мы стояли перед падшей королевой, зная, что ключ к победе лежит не в силе, а в умении ждать и верить в чудо там, где, казалось, ему не было места.

(АЛЬРИК)

Тронный зал Фростигарда более не был залом. Это был храм. Храм, воздвигнутый в честь одного-единственного божества — моего отца. Своды, некогда такие высокие, что терялись в дымке, теперь были опутаны гигантскими, пульсирующими спиралями черного льда, словно жилы какого-то колоссального зверя. Они сходились в центре, образуя не трон, а нечто вроде алтаря или гигантского, чудовищного сердца. И на этом сердце, в его самой середине, сидел он.

Бьорн Варгот. Мой отец. Бог-Король Зимы.

Он был облачен не в доспехи и не в меха ярла, а в одеяния из чистейшего, темного льда, что переливались, поглощая свет, и отбрасывали радужные блики на стены. Его лицо, всегда такое суровое и властное, теперь было абсолютно спокойным. Не бесстрастным, как у Оскверненных, а исполненным непоколебимой, вселенской уверенности. Он не выглядел безумцем. Он выглядел… просветленным. И это было в тысячу раз страшнее.

Но самое ужасное была корона. Она не была массивной. Она была изящным венцом из того же черного льда, но в ее центре, прямо над его челом, парил сияющий ледяной кристалл. И внутри него, словно насекомое в янтаре, был заточен крошечный, мерцающий силуэт. Фрейя. Моя мать. Ее черты были размыты, но я узнавал ее. Она была жива в этом кристалле, вечным источником его силы, вечным заложником его амбиций.

Мы с Изгоем вошли, и тяжелые ледяные двери с грохотом захлопнулись за нами. Зал был пуст, если не считать двух ледяных стражей по бокам «трона» — неподвижных, идеальных статуй с горящими зелеными глазами.

Бьорн медленно поднял голову. Его глаза, всегда такие же синие, как мои, теперь светились тем же ядовито-зеленым, что и у его творений. Но в них не было пустоты. В них был разум. Холодный, безжалостный, всевидящий.

— Сын мой, — его голос прозвучал не громко, но он заполнил собой все пространство зала, мягкий и властный, как шепот метели. — Я чувствовал твое приближение. Чувствовал, как твоя… новая сила режет воздух моей цитадели. Она стала интереснее. Глубже.

Он не злился. В его тоне не было и тени упрека. Было любопытство. Как у ученого, рассматривающего новый, необычный образец.

Изгой за спиной у меня издал низкое рычание. Его пальцы впились в древко секиры.

— Брат, — прошипел он. — Твое безумие стало твоим саваном. Слезь с этого позорного подобия трона.

Бьорн даже не взглянул на него. Его взгляд был прикован ко мне.

— Безумие, Торстейн? — он произнес имя Изгоя, и в его голосе прозвучала легкая, снисходительная усмешка. — Или прозрение? Ты всегда был слеп. Цеплялся за старые клятвы, за призраки прошлого. А я… я увидел будущее.

Наконец, он перевел взгляд на меня.

— А ты, Альрик. Ты прошел через многое. Я чувствую в тебе боль. Гнев. И… принятие. Ты наконец-то понял, что наша сила — это не просто инструмент. Это судьба. Ты перестал бороться с самим собой. И стал сильнее.

Он говорил правду. Часть правды. Холод внутри меня был спокоен и ясен. Он не бушевал, не требовал выхода. Он был готовым оружием в ножнах. И отец видел это.

— Я пришел не для философских бесед, отец, — сказал я, и мой голос прозвучал ровно, без дрожи. Он был таким же холодным, как и мой внутренний лед. — Я пришел за ней. — Я указал на кристалл в его короне.

— За Фрейей? — Бьорн улыбнулся, и это была не злая улыбка. Это была улыбка учителя, объясняющего простую истину упрямому ученику. — Но она здесь. Она со мной. Как и всегда должна была быть. Ее сила, ее мудрость… все это теперь служит великой цели. Цели, ради которой я все это и затеял.

— Какую цель может оправдать это? — яростно выкрикнул я, мой спокойствие дав трещину. — Ее страдания? Предательство нашего народа? Союз с тем, что мы поклялись уничтожить?!

— УНИЧТОЖИТЬ? — голос Бьорна впервые обрел силу. Он не закричал. Он просто произнес слово, и оно прозвучало как удар гонга, от которого задрожал лед под ногами. — Мы были глупцами, Альрик! Мы и наши предки! Мы боролись с силой, которую не в силах были понять! С силой самой природы, самой жизни и смерти! Имир — не враг. Он — источник! Первозданный холод, из которого родился этот мир! И он будет его концом… или его перерождением. Моим перерождением.

Он поднялся с своего ледяного пьедестала. Он не был гигантом, но его присутствие заполнило зал.

— Посмотри вокруг! — его рука описала широкий жест. — Хеймгард всегда был лишь выживающим. Мы царапали когтями мерзлую землю, чтобы не умереть. Мы молились зиме, чтобы она была не слишком суровой. Но зачем молиться стихии, когда можно ею управлять? Зачем выживать, когда можно править?

Его глаза снова вспыхнули зеленым.

— Старая империя Севера… она была не сказкой, Альрик. Она была правдой. И она будет снова. Но на этот раз она будет вечной. И простираться она будет не только на снега. Солария с ее теплом и светом… разве это не прекрасная добыча? Превратить ее сады в сияющие ледяные дворцы? Ее солнце… в вечную, бледную луну над царством чистоты и порядка?

Безумие. Это было чистейшее, безраздельное безумие. Но он произносил его с такой непоколебимой верой, что на мгновение я почувствовал головокружение.

— Ты видишь в этом тиранию, — продолжил он, и его голос снова стал мягким, убеждающим. — Но это — эволюция. Человечество слабо. Оно раздираемо страстями, страхами, мелкими амбициями. Оно нуждается в сильной руке. В руке, которая не дрогнет. Которая сможет принести необходимые жертвы ради великого будущего. Фрейя… ее жертва была высшим актом любви. Любви ко мне. И к тебе.

Я застыл, не в силах вымолвить ни слова.

— Она всегда была слаба сердцем, — сказал Бьорн, и в его голосе прозвучала… грусть? — Она цеплялась за старые идеалы. Она пыталась остановить меня, когда я был так близок к цели. Она не понимала… Но теперь она понимает. Теперь ее сила служит мне добровольно. Через нее я вижу все. Чувствую все. И я вижу тебя, сын мой. Твой потенциал.

Он сделал шаг ко мне, протянув руку. На его ладони не было оружия.

— Хватит сражаться против неизбежного. Хватит цепляться за прошлое. Ты мой наследник. Не по крови. По духу. По силе, что теперь живет в тебе. Ты прошел через очищение. Ты принял холод, как и я. Присоединяйся ко мне. Мы будем править вместе. Отец и сын. Два бога новой эры. Мы вернем Фрейе ее тело, и она будет править с нами как наша королева. Мы положим конец всем войнам, всем страданиям, установив вечный, непоколебимый порядок.

Искушение было подобно ледяному урагану, вымораживающему душу. Он предлагал не просто власть. Он предлагал конец борьбе. Конец боли. Возможность спасти мать не через насилие, а через принятие. Возможность иметь семью. Ту самую семью, которую я потерял. И все, что требовалось… это предать все, во что я верил. Предать Элиру. Предать тех, кто пошел за мной на смерть.

Я посмотрел на кристалл. На силуэт матери. Она была так близко.

И тогда я вспомнил. Вспомнил глаза Элиры, когда она запечатывала свой свет. Ее жертву, которую она принесла не ради власти, а ради жизни. Вспомнил Тормунда и его верность. Лианну и ее мужество. Изгоя и его несломленную ненависть ко лжи. Вспомнил рыбаков и воинов, что пошли за мной, веря, что я верну им их дом, а не превращу в ледяных рабов.