Я посмотрел на отца. На его спокойное, уверенное лицо. На его руку, все еще протянутую ко мне.

И я понял разницу между нами.

Он видел в людях инструменты. Пешки. Топливо для своей великой машины. Он предлагал порядок, ценой которого была душа.

А я… я видел в них людей. Со своими страхами, надеждами, своей волей к жизни. И я боролся за их право быть людьми, даже несовершенными, даже слабыми.

Мой холод внутри меня не был просто силой. Он был памятью. Памятью о любви, которая его родила.

— Нет, — сказал я. И это было не громко. Но это было окончательно.

Рука Бьорна медленно опустилась. Его лицо не исказилось от гнева. На нем появилось выражение… сожаления. Глубокого, бездонного сожаления.

— Какая жалость, — прошептал он. — Такая сила… и такая же слепота, как у твоей матери. Ты выбираешь путь сопротивления. Путь страдания. Ты не понимаешь, что, сражаясь со мной, ты сражаешься с самой судьбой.

Зеленый свет в его глазах вспыхнул с новой силой. Лед вокруг него зашевелился, зазвенел.

— Если ты не хочешь разделить со мной трон, — голос Бьорна снова обрел стальную властность, — то ты разделишь с ней участь.

Он указал на кристалл с Фрейей.

— Я предлагал тебе мир. Ты выбрал войну. Что ж, сын мой. Покажи мне, на что способна твоя новая ясность против моей тысячелетней мощи.

Ледяные стражи по бокам трона ожили, повернув к нам свои безликие маски. Воздух наполнился гулом нарастающей мощи.

Идеологический поединок был окончен. Теперь начиналась битва. И я знал, что это будет битва не только за тело моей матери, но и за саму душу Хеймгарда.

(ЭЛИРА)

Ледяной пол под ногами содрогнулся от далекого, но мощного удара, донесшегося из глубины цитадели. Пыль с ледяных сталактитов посыпалась нам на головы. Лианна вздрогнула, сильнее вцепившись в мой рукав.

— Это началось, — прошептала она, и в ее голосе был ужас, смешанный с облегчением. Альрик дал о себе знать.

Я кивнула, не отрывая взгляда от сияющего шнура, что тянулся из сердца Фрейи. Каждый удар оттуда отзывался в нем болезненной вибрацией. Бьорн использовал ее силу в бою против собственного сына. Цинизм и жестокость этого были за гранью моего понимания.

Мое внутреннее зрение, настроенное на изъяны, сканировало точку соединения. Да, она была напряжена до предела. Но я ошиблась, думая, что ее может аккуратно перерезать только Альрик. Увидев ее вблизи, я поняла — это не просто узел. Это сложнейшее заклятье, вплетенное в самую суть ее существа. Оно было как раковая опухоль, пустившая метастазы в душу. Хирургическое вмешательство, даже самым чистым льдом, убило бы ее. Нужно было не резать. Нужно было выжечь. Локально. Точечно. Уничтожить саму структуру заклятья в точке его наибольшей уязвимости.

И для этого у меня было одно, единственное оружие.

— Лианна, — сказала я тихо, мой голос прозвучал отрешенно в гробовой тишине камеры. — Отойди. Как можно дальше. И не смотри прямо на меня.

— Что? Почему? Что ты собираешься делать?

— То, ради чего я и пришла, — ответила я, уже обращаясь внутрь себя.

Туда, где в ледяной темнице покоилась «Слеза Солнца». Та самая, невероятно плотная, черная от поглощенного света, частица моего бывшего «я». Я потянулась к ней мысленно. Она была холодной. Абсолютно. Холоднее всего, что я когда-либо чувствовала. Но в этой темноте и холоде таилась мощь, способная на чудо. Или на убийство.

Я не стала извлекать ее всю. Это было бы самоубийством и уничтожило бы все вокруг в радиусе мили. Мне нужна была лишь искра. Капля.

Я сосредоточилась, направляя свою волю. Это было невероятно трудно. Как пытаться отломить кусочек от алмаза голыми руками. «Слеза» сопротивлялась, ее целостность была частью ее мощи. Но я была ее хозяйкой. Я создала ее. И теперь я приказывала ей поделиться крохой своей силы.

С хрустом, который отозвался болью в моих костях, крошечная, не больше песчинки, частица откололась от основного ядра. Едва отделившись, она вспыхнула. Не ослепительно, а сконцентрированным, бело-золотым сиянием, таким ярким, что даже через закрытые веки я видела оранжевые круги. Эта песчинка содержала в себе больше энергии, чем все мое прежнее сияние за всю жизнь.

Я открыла глаза. Мир вокруг поблек, стал серым и невыразительным. Пустота внутри меня выросла, стала почти абсолютной. Я подняла руку, и на моем указательном пальце, словно крошечная звезда, сияла та самая частица.

— Элира! — Лианна в ужасе отшатнулась к стене. — Твои… твои волосы!

Я не понимала, о чем она. Все мое внимание было приковано к цели. Я направила палец к тому самому месту, где ледяной шнур входил в грудь Фрейи — к эпицентру заклятья.

— Прости, — прошептала я, не зная, кому адресую эти слова — Фрейе, Альрику или самой себе.

И прикоснулась.

Не было взрыва. Не было грома. Был звук, похожий на треск ломающегося хрусталя, умноженный в тысячу раз. Ослепительная, чисто-белая вспышка на мгновение заполнила камеру, выжигая тени до основания. Я почувствовала, как волна жара, настоящего, солнечного жара, которого я не чувствовала вечность, опалила мне лицо.

Сияющий шнур, соединявший Фрейю с короной Бьорна, рассыпался на миллионы сияющих осколков, которые испарились, не долетев до пола. Столб света, в котором она парила, погас.

Фрейя рухнула на ледяной пол беззвучно, как тряпичная кукла.

А я… я отшатнулась, чувствуя, как мир плывет у меня перед глазами. Рука, которой я прикоснулась к заклятью, онемела. Я посмотрела на нее. Кожа была белой. Не бледной. Абсолютно белой, как чистый фарфор, без единой веснушки, без единого намека на жизнь. Я потянулась рукой к своим волосам, выбившимся из-под капюшона. Прядь, что упала мне на плечо, была цвета лунного света. Серебристо-белая. В ней не осталось и намека на золото.

Я не умерла. Но та последняя, ничтожная часть меня, что еще связывала меня с Солнечной Принцессой, сгорела в этой вспышке. Я была пуста. Окончательно и бесповоротно. Холод во мне теперь был не состоянием, а сутью. Я стала тем, чем меня сделала жертва — существом из льда и оставшейся воли.

— Элира… — Лианна осторожно приблизилась, ее глаза были полны слез, но уже не только от ужаса, но и от чего-то похожего на благоговение. — Ты… ты…

— Это не важно, — перебила я ее, мой голос звучал ровно, как гладь замерзшего озера. — Посмотри на нее.

Мы подошли к Фрейе. Она лежала на боку, ее прозрачное тело казалось еще более хрупким. Но ледяные прожилки на коже исчезли. Дыхания не было, но… она была здесь. Иначе.

Она пошевелилась. Нет, не пошевелилась. Ее форма дрогнула, стала на мгновение полупрозрачной. Она приподнялась, и я увидела, что лед под ней остается нетронутым. Она не опиралась на него.

Ее глаза открылись. Они были синими, как у Альрика, но в них не было ни силы, ни магии. Была лишь бесконечная усталость и тихая, светлая печаль. Она посмотрела на меня, и в ее взгляде не было вопроса. Было понимание.

— Ты… та, что с моим сыном, — ее голос был не звуком, а шелестом листвы, легким ветерком в сознании. У нее не было физического голоса.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Ты освободила меня, — она посмотрела на свою руку, которая слегка светилась изнутри. — Но от тела… от жизни… меня отделяет слишком много лет страданий. Я не могу вернуться. Не полностью.

Она была духом. Призраком. Эхом той великой женщины, которой была когда-то.

— Но я не исчезну, пока мой сын не будет в безопасности, — ее сияющая форма стала чуть четче. В ней появилась воля. — И пока мой муж… Бьорн… не предстанет перед судом за то, что он сделал. Я знаю пути этой цитадели. Я чувствую ее изнанку. Я буду вашим проводником.

Она парила в полуфуте над полом, ее сияние было слабым, но неизменным. Она указала эфемерной рукой на выход из камеры.

— Мы должны идти. Мой сын сражается. И ему нужна наша помощь. Оба моих мальчика, — ее взгляд скользнул по моим белым, как снег, волосам и фарфоровой коже, и в нем мелькнула глубокая скорбь. — Заплачена страшная цена. Не дай ей оказаться напрасной.