Зал замер. Смешки стихли. На лицах придворных отразился шок. Альрик не просто помог мне. Он публично, без тени сомнения, взял меня под свою защиту. Он назвал меня «гостьей своего дома». И он перевел стрелки с моего «осквернения» на того, кто устроил эту провокацию. Это был не просто жест. Это был вызов. Вызов тем, кто стоял за этой выходкой. Возможно, даже своей собственной сестре.

Я медленно поднялась, чувствуя, как дрожат колени. Я встретилась взглядом с Альриком. Он не смотрел на меня. Его взгляд все еще сканировал толпу, выискивая виновного. Но в том, как он стоял — плечи расправлены, подбородок поднят, — была непоколебимая решимость.

Старейшина Эйнар, воспользовавшись паузой, поднял с пола чашу и жестом показал слуге принести новую воду. Ритуал продолжился, но атмосфера в зале изменилась. Напряжение стало иным. Раньше оно было направлено на меня. Теперь оно витало в воздухе, разрываясь между мной и Альриком, и теми, кто осмелился бросить ему вызов.

Я доплелась до алтаря, взяла новую чашу и, глядя на ледяные лики предков, выпила воду. Она была ледяной и горькой. Но на этот раз я не дрогнула.

Ритуал окончился и теперь мы должны пройти в Зал Безмолвия. Мы вышли из Святилищя. Альрик по-прежнему не смотрел на меня и не произносил ни слова. Но он шел достаточно медленно, чтобы я могла идти рядом, не отставая.

Мы вышли на холодный воздух, и я вдохнула полной грудью.

— Спасибо, — тихо сказала я.

Он нахмурился, глядя куда-то вдаль.

— Я не для тебя это сделал, — отрезал он. — Я для порядка. В моем доме никто не смеет устраивать подобное.

Но я видела нечто большее в его глазах, когда он встал между мной и насмешками. Я видела не просто защиту порядка. Я видела искру чего-то, что могло бы быть… справедливостью. Или даже заботой.

И когда мы шли по коридорам крепости, я ловила на себе взгляды придворных. Но теперь в них было не только прежнее презрение. В них появилось нечто новое — настороженность, и, возможно, даже легкая заинтересованность.

Альрик Варгот публично признал меня под своей защитой. И в мире, где законом была сила, это значило очень многое. Возможно, даже больше, чем любая клятва предкам.

ЭЛИРА

Тяжелые двери Зала Безмолвия захлопнулись за нами, отсекая гул голосов и тяжелые взгляды придворных. Мы остались одни в небольшом, круглом помещении с ледяными стенами, где горели всего пара факелов.

Я стояла, все еще чувствуя себя неловко от своего падения и последующего унижения. Но поверх неловкости нарастало другое чувство — острое, щемящее недоумение. Почему он это сделал? Почему встал на мою защиту? Это противоречило всему, что я знала о нем. Была ли это просто защита своей власти, как он сказал? Или нечто большее?

Альрик стоял у стены, его профиль был резок в свете пламени. Он смотрел в пустоту, его пальцы сжимали и разжимались. Он тоже был напряжен. Совершенный им поступок был вызовом, и он понимал это лучше кого бы то ни было.

— Ты… — начала я, не зная, что сказать. — Еще раз спасибо. — я не знала о чем говорить.

Он резко повернулся ко мне, и в его гладах все еще тлели угольки недавней ярости.

— Я сделал то, что должен был сделать, — отрезал он. — В моем доме не плетут интриги против тех, кто находится под моей защитой. Даже если… — он запнулся, — …даже если эта защита вынужденная.

Его слова должны были охладить меня, но почему-то не сработали. Возможно, потому что я видела нечто иное в том, как он смотрел на толпу. В этом была не только ярость правителя. В этом была личная обида.

Мы стояли в неловком молчании. Воздух между нами снова натянулся, но на этот раз не ледяной стеной, а чем-то более сложным — паутиной невысказанных слов и противоречивых эмоций.

И тогда он сделал нечто совершенно неожиданное.

Он вздохнул, и его плечи слегка опустились. Он поднял руку, и над его ладонью начал расти лед. Но это был не грубый щит и не смертоносный клинок. Это было нечто хрупкое и прекрасное.

За несколько секунд он создал идеальную копию цветка солании. Того самого, что был символом моего дома. Каждый лепесток был вырезан с ювелирной точностью, тонкий стебелек, даже листья. Он был сделан из чистейшего, прозрачного льда и переливался в свете факелов, как хрусталь. Это был шедевр. Жест. Неловкий, неуклюжий, но жест примирения.

Он протянул его мне, не глядя в глаза.

— Чтобы ты не забывала, откуда ты, — произнес он, и его голос прозвучал непривычно тихо.

Я смотрела на ледяной цветок, и комок подступил к горлу. Это было так непохоже на него. Так… уязвимо. Я медленно, почти не веря себе, протянула руку, чтобы взять его.

В тот миг, когда мои пальцы должны были сомкнуться вокруг ледяного стебелька, я не удержалась. Воспоминание о садах, о солнце, о доме хлынуло на меня такой волной, что я не смогла его сдержать. Моя магия, все еще взволнованная после ритуала и его поступка, вырвалась наружу сама собой, без моего желания. Теплая, золотистая волна света выплеснулась из кончиков моих пальцев и окутала ледяной цветок.

Я ахнула, ожидая, что он мгновенно растает, превратится в лужу, как это случилось в Зале Стихий. Я готовилась увидеть в его гладах разочарование и насмешку.

Но произошло чудо.

Мой свет не уничтожил лед. Он… впитался в него. Прозрачный лед вдруг ожил. По лепесткам поползли тончайшие огненные прожилки, словно жидкое золото. Они пульсировали, излучая мягкое, теплое сияние. Сердцевина цветка, которая должна была быть просто льдом, засветилась изнутри, как крошечное солнце. Цветок переливался теперь двумя стихиями — ледяной твердостью и солнечным светом. Он был холодным на ощупь, но от него исходило тепло. Он был живым.

Я застыла с протянутой рукой, не в силах вымолвить ни слова. Я видела, как глаза Альрика расширились от изумления. Он смотрел на свое творение, преображенное моим прикосновением, и в его взгляде не было ни гнева, ни страха. Было чистое, безмолвное потрясение.

— Как… — он попытался что-то сказать, но слова застряли.

Он медленно, почти боязно, протянул руку и прикоснулся к одному из лепестков. Его пальцы, способные мгновенно заморозить все живое, осторожно провели по огненной прожилке.

— Он не тает, — прошептал он, и в его голосе прозвучало нечто, чего я никогда раньше не слышала — благоговение.

— И не жжет, — ответила я, тоже шепотом, боясь спугнуть это хрупкое чудо.

Мы стояли рядом, в свете факелов, и смотрели на цветок, который был невозможен. Цветок, рожденный изо льда и света. Из его силы и моей. Из наших двух враждующих миров.

Альрик поднял на меня взгляд. Лед в его гладах растаял, уступив место чему-то глубокому и незнакомому.

— Они… они не разрушают друг друга, — сказал он, и это было открытие. Открытие, переворачивающее все с ног на голову.

— Они могут сосуществовать, — закончила я за него, и сердце мое забилось с новой, безумной надеждой.

Он не отпустил цветок. Он продолжал держать его на ладони, а я не убирала свою руку. Наши пальцы почти соприкасались вокруг ледяного стебля, и на этот раз не было ни боли, ни отторжения. Лишь тихое, потрясенное единение перед лицом невозможного.

Этот цветок был не просто красивой безделушкой. Он был доказательством. Первым реальным доказательством того, что пророчество — не сказка. Что наш союз — не приговор, а возможность. Возможность создать нечто новое. Нечто прекрасное и сильное.

(АЛЬРИК)

Цветок. Проклятый, прекрасный, невозможный цветок. Он не растаял. Он стоял в моих покоях на каменном уступе, все так же переливаясь ледяной твердостью и солнечным светом. Я смотрел на него и не понимал. Все, чему меня учили, все, во что я верил о природе магии, рушилось с тихим звоном.

Ее сила не просто не уничтожила мою. Они слились. Создали нечто третье. Нечто прочное, вечное и… живое. Эта мысль пугала больше, чем любая угроза отца. Потому что она меняла все.