— Нет… — прошептала я, закрывая глаза, но образы проникали прямо в сознание. — Это не я…

И сквозь хаос собственных страхов я вдруг услышала его голос. Не ушами, а умом. Тихий, надломленный, полный отчаяния.

«…не могу… не могу стать им… пустота… лед внутри…»

Потом другая мысль, острая, как клинок:

«Отец… приказывает… должен убить… ее…»

И последняя, тихая, почти молитвенная:

«Мама… прости… я не сберег… не могу потерять… ее…»

Ее. Это слово прозвучало во мне, как удар колокола. Оно было окутано таким смятением, такой яростной, почти болезненной нежностью, что у меня перехватило дыхание. Он боялся потерять меня.

(АЛЬРИК)

Ледяной лабиринт был воплощением кошмара. Я знал эти пещеры по легендам. Они показывали то, что ты боишься увидеть. И я видел.

В первой же стене я увидел себя. Но не человека. Статую. Идеальную, неподвижную фигуру из синего, прозрачного льда. Мои глаза были закрыты, на лице — ни единой эмоции. Оледенение. Конечный путь каждого криоманта. Конец всему.

Я отвернулся, но в следующем отражении меня ждал отец. Он стоял, как живой, и его голос, холодный и властный, звучал у меня в голове: «Убей ее, Альрик. Она слабость. Убей и стань сильным. Стань мной». И я видел, как мой молот обрушивается на нее, на Элиру, а ее свет гаснет навсегда. Убийца. Наследник, исполнивший волю отца ценой своей души.

А потом… тень. Смутный образ женщины с темными волосами и печальными глазами. Мама. Она смотрела на меня с укором и жалостью. «Ты позволил ему все разрушить, сын мой. Ты не спас меня. И не спасешь ее». Неудачник. Сын, не оправдавший надежд.

Я шел, сжимая голову руками, пытаясь заглушить голоса. И тогда я услышал ее. Ее мысли ворвались в мое сознание, чистые и ясные, как горный ручей.

«…забыть солнце… кто я?.. потерять себя…»

Потом страх, острый и конкретный:

«Отец… я не могу… предать…»

И общий для нас обоих ужас:

«Одиночество… вечный холод… никогда больше…»

Ее страх был таким же реальным, как и мой. Она боролась, как и я. И в этом хаосе наших общих кошмаров ее присутствие было единственной точкой опоры.

(ЭЛИРА)

Коридоры извивались, зеркала множились, отражая все новые и новые ужасы. Я уже не понимала, где реальность, а где вымысел. Я видела, как Лианна превращается в лед, как Тормунд смотрит на меня с презрением. Мир распадался на части.

Я побежала, не разбирая дороги, пытаясь убежать от самой себя. И в центре лабиринта, на круглой площадке, я столкнулась с ним.

Альрик. Его лицо было искажено гримасой ужаса и боли. Он метался, словно загнанный зверь, его глаза были дикими. Он видел меня, но не видел — сквозь меня проступали образы его кошмаров.

— Довольно! — закричала я, но мой голос был лишь шепотом.

Наши взгляды встретились. В его глазах я увидела то же отчаяние, что пожирало меня. Мы были двумя заблудившимися душами в аду изо льда и собственных страхов.

И тогда он, все еще находясь во власти видений, инстинктивно, отчаянно протянул ко мне руку.

Я не раздумывала. Я вцепилась в его пальцы так сильно, как только могла.

(АЛЬРИК)

Ее рука была единственным теплым предметом во всей этой ледяной пустоши. В тот миг, когда наши пальцы сцепились, вихрь кошмаров вокруг стих. Голоса в голове умолкли. Искаженные отражения в стенах погасли, и лед снова стал просто льдом — холодным, прозрачным, но нейтральным.

Я смотрел на нее. Она была бледна, дрожала, ее глаза были полны слез, но в них горел огонь. Огонь жизни, который я боялся потушить. Огонь, который я… который я не хотел терять.

Она смотрела на меня, и в ее взгляде не было страха передо мной. Было понимание. Узнавание.

Мы стояли, держась за руки, как два утопающих, нашедших друг друга в бушующем море. И лабиринт, признав нашу связь, наш хрупкий союз против общего ужаса, отступил. Стенa перед нами растаяла, открывая проход дальше, вглубь святилища.

Мы не отпускали руки. Мы были якорем друг для друга в мире, который пытался свести нас с ума. И в этом прикосновении было больше правды, чем во всех наших словах и клятвах.

(АЛЬРИК)

Ее рука все еще была в моей. Тонкие, теплые пальцы, вцепившиеся в мои с такой силой, словно я был единственным якорем в бушующем море ее страхов. И странное дело — я не хотел ее отпускать.

Это осознание ударило по мне с той же силой, что и видения в Пещерах Зеркал. Я, который десятилетиями выстраивал ледяные стены между собой и миром, который видел в прикосновениях слабость и уязвимость… я не просто терпел ее прикосновения. Я жаждал его.

Ее тепло просачивалось сквозь кожу, через перчатку, и растекалось по моей руке, по запястью, глубже. Оно было живым, настойчивым, реальным. После леденящего хаоса зеркал, показывавших мне мое собственное оледенение, это тепло было спасением. Оно напоминало, что я еще жив. Что чувствую.

Мы молча вышли из лабиринта в обширный, круглый зал. Стены здесь были покрыты не гладким льдом, а резными фресками из цветного камня и минералов, вправленных в лед. Они переливались в свете ее кристалла, который она зажгла снова, и моего собственного, едва заметного свечения.

Я наконец отпустил ее руку, чтобы подойти ближе. Кожа на моей ладони, лишенная ее тепла, тут же онемела от привычного холода. Мои пальцы рефлекторно сжались в кулак, пытаясь сохранить этот мимолетный отпечаток.

— Смотри, — тихо сказал я, и мой голос прозвучал хрипло.

Фрески рассказывали историю. Древнюю, как сами горы. Мы шли вдоль стены, и я видел, как два народа — суровые северяне в мехах и светлые южане в легких одеждах — сражались друг с другом. Лед против Света. Разрушение и смерть.

Потом появился Он. Имир. Исполин из льда и тьмы, несущий Вечную Зиму, которая не разбирала, где Север, а где Юг. Он был настолько огромен, что его фигура занимала целую стену, а его дыхание превращало целые города в ледяные гробницы.

И тогда… тогда произошло немыслимое. Враги объединились.

На следующей фреске были изображены двое. Мужчина и женщина. Он — в доспехах, похожих на мои, с молотом в руке, от которого исходили волны холода. Она — в струящихся одеждах, с поднятыми руками, из которых изливался поток чистого, золотистого света. Их лица были обращены друг к другу. И в их гладах… не было ненависти. Была решимость. И скорбь.

— Предок Ворона… и предок Лансель, — прошептала Элира, стоя рядом со мной. Ее плечо почти касалось моего, и я снова почувствовал исходящее от нее тепло. Моя рука сама потянулась к ней, но я сдержался, сжав пальцы еще сильнее.

Мы перешли к центральной фреске. И тут дыхание застряло у меня в горле.

Они стояли в объятии. Не как любовники, а как два воина, слившиеся воедино перед лицом смерти. Его руки обнимали ее талию, ее ладони лежали на его груди. Их магии — лед и свет — переплетались вокруг них, создавая сияющую сферу, которая росла, поглощая фигуру Имира на следующем изображении.

Жертва. Добровольная жертва. Они не просто усыпили Имира. Они принесли в жертву себя, слив свои сущности воедино, чтобы создать печать.

Я смотрел на их объятие, и что-то щелкнуло внутри. Это не был просто исторический факт. Это было… наследие. Проклятие. Или дар. Наши с Элирой судьбы не были случайностью, придуманной моим отцом для политической выгоды. Они были эхом той древней жертвы. Нас буквально создали для этого. Связали кровью и магией, растянутой через тысячелетия.

Я не удержался и повернулся к ней. Она смотрела на фреску с широко открытыми глазами, в которых читался тот же шок, то же потрясение. Ее губы были слегка приоткрыты.

И в этот миг все во мне возжелало прикоснуться к ней снова. Не для поддержки, не для утешения. А чтобы… подтвердить. Подтвердить эту связь. Убедиться, что она реальна. Что мы реальны.

Я медленно, почти не веря себе, поднял руку и коснулся ее щеки. Кожа под моими пальцами была невероятно мягкой и теплой, как шелк, нагретый солнцем. Она вздрогнула от неожиданности, но не отпрянула. Ее глаза, большие и темные, встретились с моими.