Я кивнула, чувствуя, как та самая ледяная воля, что теперь была мной, смыкается, становясь еще тверже. Я потеряла последние остатки себя. Но я обрела союзника. И мы шли на битву, чтобы решить судьбу мира — призрачная королева и девушка изо льда, в сердце которой навсегда погасло солнце.

(АЛЬРИК)

Ярость Бьорна была не криком, не ревом. Она была тишиной. Тишиной, что обрушилась на зал, тяжелее любого гранита, холоднее самой глубины космоса. Зеленый свет в его глазах не вспыхнул — он погас, сменившись двумя бездонными черными пустотами, в которых не осталось ничего, кроме абсолютного, всепоглощающего холода.

Он не посмотрел на меня. Его взгляд был прикован к пустому пространству над его короной, где секунду назад парил кристалл с Фрейей. Он поднял руку, пальцы сжались в кулак, и по залу прокатилась волна такого чудовищного давления, что ледяные стражи по бокам трона рассыпались в пыль, а я едва устоял на ногах.

— Она… ушла, — его голос был шепотом, но он резал слух, как нож. — Ты… ты отнял ее у меня.

Он медленно повернул голову ко мне. Его лицо было маской из чистого льда, но за ней бушевала буря. Буря того, что когда-то было человеком.

— ВСЕХ! — его крик, наконец, вырвался наружу, и от него задрожали стены. — ВСЕХ Я ОТДАЛ ЗА ЭТУ СИЛУ! А ТЫ… ТЫ, МАЛЬЧИШКА…

Он больше не предлагал трон. Не было больше философии, ни великих целей. Была лишь ярость обманутого собственничества.

Он двинулся на меня. Не шагом. Он исчез и появился в трех шагах передо мной, его рука, сжатую в кулак, уже заносилась для удара. От нее не исходило ни сияния, ни холода. Просто пространство вокруг нее искажалось, трескалось, словно стекло.

Я едва успел выставить ледяной щит. Удар пришелся по нему. Щит не разлетелся на осколки. Он просто… перестал существовать. Испарился. А сила удара, не найдя преграды, обрушилась на меня, отшвырнув к дальней стене. Боль пронзила все тело, кровь выступила на губах. Его сила была теперь иной. Не магией льда. Это была сила самого Имира, сила распада и небытия.

— Ты думал, твоя ясность что-то значит? — его голос гремел у меня в голове. Он не шевелил губами. — Ты играешь в магию, мальчик. А я Стал ею!

Он появился слева. Я рванулся в сторону, создавая на его пути лес ледяных копий. Он даже не замедлил шаг. Копья чернели и рассыпались в прах, едва касаясь его ауры.

Я отступал. Отчаянно парируя, уворачиваясь, создавая одну хрупкую преграду за другой. Моя ясность, моя точность были бесполезны против этой грубой, всесокрушающей мощи. Он был стихией. А я — человеком, пытающимся ее обуздать.

Я видел, как Изгой, до этого момента бывший тенью, ринулся в атаку сбоку. Его секира, заряженная всей его ненавистью, описала дугу, стремясь к шее Бьорна. Это был отчаянный, самоубийственный выпад.

Бьорн даже не посмотрел на него. Он просто махнул рукой, как отмахиваются от надоедливой мухи.

В сторону Изгоя ударила черная, беззвучная молния. Не из льда. Из ничего. Из пустоты.

И в этот миг все замедлилось. Я увидел лицо дяди. Не яростное, не искаженное ненавистью. На нем было странное, почти умиротворенное выражение. Он смотрел на меня. И кивнул.

Он знал. Зна́л, что делает.

Он развернул свое тело, подставив его под удар, и из последних сил швырнул свою секиру мне под ноги.

— ЖИВИ, НАСЛЕДНИК! — его голос прозвучал хрипло и гордо. — И ЗАКОНЧИ ЭТО!

Черная молния ударила в него. Не было ни взрыва, ни крика. Тело Торстейна, моего дяди, Изгоя, просто рассыпалось, как песчаный замок под ветром. Он исчез. Обратился в ничто. Но его жертва не была напрасной. Та доля секунды, что потребовалась Бьорну, чтобы уничтожить его, и тот клич — это был шанс. Единственный шанс.

И я им воспользовался.

Я не бросился вперед с криком. Я не стал копить силу для смертельного удара. Смерть была слишком милостива для него. Слишком просто. Слишком по-человечески.

Вместо этого я опустился на одно колено, положив ладонь на лед, где лежала секира Изгоя. Моя ясность, мой холод, нашли иной выход. Не для разрушения. Для сохранения.

Я вспомнил все. Ледяную тюрьму Фрейи. Черные саркофаги, в которые он превращал своих врагов. Вечное, безмолвное, одинокое заточение.

«Ты достоин вечности со своим выбором».

Лед под ногами Бьорна ожил. Но не так, как подчинялся ему. Он сомкнулся вокруг его сапог не шипами, не глыбами, а идеально гладкими, прозрачными стенами. Они росли с невероятной скоростью, стремясь не пронзить, а заключить.

Бьорн, на мгновение отвлеченный уничтожением Изгоя, почувствовал это. Он взревел и ударил по надвигающемуся льду. Лед треснул, но не рассыпался. Он был прочнее, чем что-либо, что я создавал прежде. Он был наполнен не только моей силой, но и моей волей. Волей к правосудию, а не к мести.

— НЕТ! — закричал он, и в его голосе впервые прозвучал не гнев, а страх. Страх перед тем, что он знал лучше всего. Перед вечным холодом.

Он бился, испуская сокрушительные волны энергии, но лед поглощал их, становясь только прочнее. Он был его же собственным оружием, обращенным против него. Его магия Имира встречала его же магию, очищенную и направленную моей волей.

Стены сомкнулись вокруг него по пояс, потом по грудь. Его крики становились все глуше. Он смотрел на меня через идеально прозрачный лед, и в его глазах я видел уже не ярость бога, а панический ужас пойманного зверя.

— Я… твой ОТЕЦ! — его голос был едва слышен.

— У меня больше нет отца, — ответил я спокойно. — Есть только Палач. И его Приговор.

Лед сомкнулся над его головой.

Воцарилась тишина.

В центре тронного зала стоял идеальный, абсолютно прозрачный саркофаг изо льда. Внутри него, застывший в позе вечного крика и отчаяния, был он. Бьорн Варгот. Бывший Ярл. Бывший Бог-Король. Теперь — вечный пленник в тюрьме собственного изготовления.

Я стоял перед ним, дыша через боль. Пустота, оставленная гибелью Изгоя, была свежей раной. Но я сделал то, что должен был.

Он не умер. Он будет жить. Осознавать каждую секунду своего бесконечного заточения. Со своим выбором. Со своим безумием. Со своей сломанной короной на голове.

Это и была расплата.

(АЛЬРИК)

Тишина в тронном зале длилась недолго. Сначала это был тихий скрежет, будто где-то далеко ломался гигантский ледник. Потом грохот нарастал, приближаясь, сливаясь с треском ломающегося черного льда на стенах и сводах. Цитадель, лишившись воли своего создателя и источника его силы, умирала. Пульсирующие спирали на потолке гасли одна за другой, и в наступающей тьме саркофаг с моим отцом сиял зловещим, одиноким маяком.

Боль от ран, адреналин и горечь потери Изгоя туманили сознание. Нужно было уходить. Сейчас. Я повернулся от ледяной гробницы отца, и в этот момент из бокового прохода, заваленного обломками, вышли они.

Элира. И Лианна, поддерживающая ее.

Увидев ее, я забыл о боли, о грохоте рушащейся крепости. Она шла, прямая и хрупкая, но в ее осанке была та же стальная воля, что вела ее сюда. И тогда я заметил. Ее волосы. Ее прекрасные, солнечные волосы, цвета которых я боялся забыть, стали серебристо-белыми, как иней в лунную ночь. Ее кожа, всегда теплая и живая, теперь была бледной, почти фарфоровой. В ней не осталось ни капли того света, что когда-то согревал меня. Только холод. И бесконечная, бездонная решимость.

Наши взгляды встретились через рушащийся зал. В ее глазах я не увидел сожаления о потере. Я увидел понимание. И подтверждение. Она сделала свой выбор, как и я. И мы оба несли на себе его отметины.

Я шагнул к ней, переступая через трещины, расходившиеся по полу. Она не побежала навстречу. Она стояла и ждала, и в этом была ее сила. Я подошел и, не говоря ни слова, обнял ее. Она прижалась к моей груди, и ее тело было холодным, как мое собственное. Но в этом прикосновении не было смерти. Было единство. Двух людей, прошедших через ад и нашедших друг в друге не утешение, а опору.