Я посмотрел на Элиру, на ее закрытые веки.

— Мы вернем тебе твой свет. Мы вернем моей матери свободу. А моему отцу… — я сделал паузу, и холод, исходящий от меня, стал таким плотным, что пламя в очаге на мгновение приникло к поленьям, — …мы вернем ему все, что он заслуживает.

Мы были разделены берегом от бушующего хаоса. Мы были ранены и почти побеждены. Но в этой убогой хижине, под вой ветра, рождалась не надежда. Рождалась воля. Стальная, ледяная воля к возмездию.

Солнце Соларии умирало. Оно еще висело над башнями столицы, но свет его был жидким и безжизненным, едва пробивающимся сквозь непроглядную пелену сизых туч. Воздух, некогда напоенный ароматом цветущих долин, теперь был холодным и острым, колючим, как иглы инея на почерневших лепестках. Снег — мягкий, редкий гость здешних зим — падал тяжелыми, мокрыми хлопьями, ложась на мраморные площади и позолоченные крыши садов смертельным саваном.

В опочивальне короля Аурелиана пахло болезнью и травами, но даже их горький аромат не мог перебить запах стужи, проникающей сквозь запертые ставни. Король лежал на роскошном ложе, и казалось, сама жизнь покидает его вместе с теплом. Его лицо, некогда мудрое и доброе, было серым и впалым. Пальцы, беспомощно лежавшие на шелковом покрывале, были похожи на скрюченные ветви. Он боролся, но каждый его вздох давался с трудом, каждый хриплый выдох был эхом затухающего сердца его королевства.

— Элира… — прошептал он, и его помутневший взгляд блуждал по потолку, словно ища в резных узорах лицо дочери. — Ничего… не подписывай…

Но его предсмертный приказ тонул в гулком гуле, доносившемся с улиц. Это был не привычный гул города-сада. Это был гул страха. И войны.

Столица Соларии, вечный символ света и жизни, превращалась в осажденную крепость. По улицам, где еще месяц назад резвились дети и звучала музыка, теперь маршировали отряды ополченцев в насколоченных доспехах. Воздух разрезали тревожные крики часовых и оглушительные удары таранов о главные ворота. Но били не люди.

Орды ледяных големов, порождение пробуждающегося Имира, волна за волной накатывали на некогда неприступные стены. Могучие кристаллические тела с горящими ядовито-зелеными очами не знали страха и усталости. Они молча, с неумолимой силой, долбили камень и лед, из которого теперь состояли стены. Маги Соларии, чья сила была в росте и свете, отчаянно пытались сдерживать натиск, но их заклинания лишь ненадолго сковывали чудовищ, которые затем восстанавливались, подпитываемые силой вечной зимы.

Магическая стужа проникала повсюду. Виноградники на холмах почернели и замерзли. Фонтаны на площадях превратились в глыбы молочного льда. Люди, рожденные под солнцем, замерзали в собственных домах, не в силах противостоять неестественному, высасывающему душу холоду.

И на фоне этого хаоса, в тронном зале, где когда-то правил мудрый Аурелиан, разыгрывалась своя драма. Трон стоял пустым. Вокруг него, за длинным столом из полированного эбенового дерева, сидели люди в латах. Военная хунта во главе с лордом-командующим Кассианом — человеком с жестким, непроницаемым лицом и взглядом, привыкшим видеть лишь тактические карты и дислокацию войск.

— Вестей от принцессы нет! — гремел его голос, заглушая отдаленные раскаты боя. — Ни единого свитка! Ни одного посла! Только слухи! Слухи о том, что этот северный пес Бьорн обманул нас! Что наш союз был ловушкой! И пока мы здесь гибнем, его дочь, вероятно, уже коронуют как новую королеву льдов!

Он ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть кубки с недопитым вином.

— Союз рушится! Его больше нет! Нас предали! И наша единственная надежда — наша собственная сталь и наша воля!

Один из старых советников, верный Аурелиану, попытался возразить, его голос дрожал от возраса и отчаяния:

— Но, лорд Кассиан… король… он запрещал… он верил в диалог… принцесса Элира, она…

— Король при смерти! — отрезал Кассиан. — А принцесса либо мертва, либо перешла на сторону врага! Солария гибнет! И мы не будем сидеть сложа руки, укрываясь за древними идеалами, которые привели нас к пропасти!

Его взгляд скользнул по лицам собравшихся военных. В их глазах он читал то, что хотел видеть — страх, превращающийся в ярость, отчаяние, ищущее выхода. Выхода, который он им предлагал.

— С этого момента Военный Совет берет на себя полномочия верховной власти! — объявил Кассиан. — Наш долг — выживание! Наш ответ — тотальная война! Мы вышвырнем этих ледяных ублюдков обратно в их снежные пустоши! Мы сожжем их города! Мы покажем Северу, что значит поднять руку на Соларию!

Призыв был встречен гробовым, а затем и нарастающим гулом одобрения. Страх искал виноватых, и виноватыми оказались все северяне. Идея мести была проще и яснее, чем сложная паутина политики и тайна исчезновения принцессы.

В опочивальне король Аурелиан, словно услышав этот гул, слабо повернул голову. Одна-единственная слеза скатилась по его впалой щеке и замерзла, не успев упасть. Он видел не только смерть своего тела. Он видел смерть своего наследия. Смерть мира, который он пытался сохранить.

Союз, скрепленный надеждой и браком его дочери, рассыпался в прах, замешанный на страхе и ненависти. Свет Соларии не просто угасал. Его тушили, и тушили его уже не только големы снаружи, но и люди изнутри. А где-то далеко на Севере, в бушующей метели, его дочь, ради которой все это затевалось, боролась за свою жизнь, не подозревая, что ее родина уже начинает гореть — и не от пламени врага, а от огня войны, которую разожгли ее же собственные люди.

(ЭЛИРА)

Холод стал моей второй кожей. Он жил под ней, тихий и неизменный, словно отголосок далекой мелодии, которую я когда-то знала, но не могла вспомнить. Я сидела у слабого огня, который Тормунд поддерживал с таким упорством, будто от этого хрупкого пламени зависела судьба мира. Его тепло почти не достигло меня. Оно было призрачным, как воспоминание о солнце. Мои пальцы, сами того не желая, выводили на грубом дереве табурета ажурные морозные узоры. Это была не магия — не та мощная, осознанная сила, что когда-то билась во мне ключом. Это было дыхание того, чем я стала. Холод искал выхода, и я была его проводником.

Альрик стоял у двери, слившись с предрассветными сумерками, проникавшими в щели. Его спина, прямая и напряженная, была обращена ко мне. Он был моим щитом, моей крепостью, моим ледяным великаном. И в его молчаливом взгляде, я читала ту же боль, что грызла и меня. Он винил себя. Винил за каждый мой вздох, дававшийся с трудом, за каждую дрожь, что пробегала по моим рукам, когда я пыталась сконцентрироваться и не могла родить ничего, кроме этого жалкого, лунного сияния.

В хижину вошел Изгой. Он появлялся и исчезал бесшумно, как призрак, принося с собой вести из внешнего мира — мира, что стремительно катился в пропасть. На сей раз его лицо, обычно выражавшее лишь презрение и горькую усмешку, было серьезным, почти торжественным в своем мраке. В его глазах горел холодный огонь давно зревшей ярости, смешанной с чем-то еще… с удовлетворением? Словно худшие из его предсказаний сбывались, и это приносило ему странное утешение.

Он бросил на пол связку заиндевевших кроликов — нашу скудную провизию — и медленно выпрямился, его взгляд скользнул с Альрика на меня.

— Новости из логова зверя, — произнес он, и его скрипучий голос заставил пламя в очаге вздрогнуть. — Твой отец, племянник, не теряет времени.

Альрик не повернулся, но я почувствовала, как воздух в хижине стал гуще, острее. Мой собственный холод в ответ встревоженно забился, словно почуяв родственную, но враждебную силу.

— Говори, — бросил Альрик через плечо.

— Фростигард больше не город, — начал Изгой, и в его словах была леденящая театральность. — Он — гробница. Цитадель из черного льда, что впитывает дневной свет и отражает лишь сияние Имира. Стены его выросли втрое, и по ним струится живая тьма, пожирающая любого, кто посмеет приблизиться без приглашения. Он неприступен. Он — монолит, воздвигнутый на костях нашего народа.