Я вышла и пошла через деревню. Солдаты, замечая меня, замолкали и отводили глаза — то ли из уважения, то ли из суеверного страха перед той, в ком свет смешался со льдом. Я не обращала на них внимания. Весь мой мир сузился до двери его хижины.

Я постучала. Легко, почти неслышно.

— Войди.

Его голос был усталым. Я отворила дверь и замерла на пороге.

Он сидел на краю грубой деревянной кровати, склонившись над картой, расстеленной на коленях. В свете единственной масляной лампы его лицо казалось изможденным, тени под глазами — глубокими, как раны. Он смотрел на меня, и я увидела, как поначалу в его взгляде мелькнула привычная тревога — все ли со мной в порядке. А потом… потом его взгляд изменился. Он увидел не бледную, замороженную союзницу, а женщину. Свою женщину.

— Элира… — он произнес мое имя не как вопрос, а как признание.

— Я не хочу быть одной сегодня, — сказала я просто, и голос мой прозвучал хрипло. — И не хочу, чтобы ты был один.

Я сделала шаг вперед, и дверь сама собой закрылась у меня за спиной. Он медленно поднялся, отложив карту. Его движения были осторожными, словно он боялся спугнуть хрупкое мгновение.

Я подошла к нему вплотную и подняла руку, чтобы коснуться его щеки. Мои пальцы были холодными, но он не отстранился. Наоборот, он прикрыл глаза, прижавшись к моему прикосновению, как к глотку воды в пустыне.

— Я хочу чувствовать. Пока еще могу. Хочу, чтобы последнее, что я помню, было твое тепло. А не этот лед.

Он открыл глаза, и в их синей глубине я увидела не ярость, не долг, а ту самую нежность, что когда-то растопила его сердце. Он поднял свою руку и положил ее поверх моей, прижимая ее к своей щеке.

— Ты не умрешь, — прошептал он. — Я не позволю.

— Не обещай того, чего не можешь гарантировать, — я улыбнулась, и это была печальная, прощальная улыбка. — Просто будь со мной. Сейчас. Здесь.

Я замолчала, собираясь с духом, глядя в синюю глубину его глаз.

— И есть еще одна вещь... Я хочу попробовать снова. Соединить нашу магию, как тогда, в пещере. Помнишь? Когда от нашего поцелуя рождались те ледяные цветы... Может быть, это... это поможет мне. Вернуть хоть часть себя. Вернуть нас.

Он замер, и в его глазах вспыхнула надежда, столь же хрупкая, как тот давний лед. Он не сказал ни слова, лишь кивнул, и его рука мягко легла мне на талию, притягивая меня ближе.

— Тогда сделаем это, — прошептал он. — Давай попробуем.

Его губы коснулись моих с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание. Это был не стремительный поцелуй, а медленное, робкое прикосновение, полное щемящей нежности. Я ответила ему, и в этот миг я почувствовала не только тепло его губ, но и едва уловимую вибрацию его магии — дикой, необузданной, но теперь послушной его воле. Мой собственный холод, моя запечатанная магия, дрогнула, словно отозвавшись на зов.

Поцелуй затянулся. Он был сладким, неторопливым, полным открытий. Мы исследовали друг друга, забыв о войне, о страхе, о завтрашнем дне. Я чувствовала, как по моей спине пробежали мурашки, а воздух вокруг нас начал мерцать. Я открыла глаза на мгновение и увидела, как от наших ног, от точки, где мы соприкасались, по грубому деревянному полу поползли тончайшие, ажурные узоры инея. Не грязного льда Бога-Короля, а чистого, сияющего, как в ту ночь в пещере. Ледяные лучи-соцветия расходились по комнате, и в их свете его лицо казалось прекрасным и неземным.

Мы дышали в унисон, и поцелуй наш становился глубже, увереннее. Страх отступил, уступая место чему-то новому, жгучему и желанному. Мои руки обвили его шею, я прижалась к нему всем телом, желая стереть любую дистанцию.

Он был первым, кто попытался оторваться, его дыхание сбилось.

— Элира... подожди... я... я не хочу причинить тебе боль.

Но я не позволила ему отступить. Я поймала его губы снова в коротком, но властном поцелуе.

— Никакой боли, — прошептала я ему в губы. — Только ты. Только сейчас. Я не хочу ждать. Я не хочу ничего откладывать.

Моя настойчивость растаяла его сомнения. Стоны, тихий и глубокий, вырвался из его груди, и он сдался. Его руки скользнули по моей спине, прижимая меня так близко, что я чувствовала каждую мышцу его тела, каждое биение его сердца.

Он подхватил меня на руки и отнес к кровати, его движения были полны благоговейной осторожности. Он снимал с меня платье медленно, заставляя меня чувствовать каждый дюйм обнажающейся кожи под его пристальным, темным взглядом. И когда я осталась перед ним в одной лишь тонкой сорочке, дрожа от холода и ожидания, он не набросился на меня. Он опустился на колени и прижался губами к моей ладони, потом к запястью, к внутренней стороне локтя. Каждое его прикосновение было клятвой. Каждый поцелуй — молитвой.

— Ты так прекрасна, — сказал он, и в его голосе был трепет. — Даже с этим холодом внутри. Ты — самая прекрасная вещь, что случалась со мной.

Мы оказались на грубых шкурах, и мир сузился до нас двоих. Он снял свою рубаху, и я наконец прикоснулась к его коже — горячей, живой, испещренной шрамами, которые рассказывали историю его жизни. Историю, что теперь стала и моей.

Когда он вошел в меня, это было медленно, бережно, и его глаза не отрывались от моих. В них я читала не только страсть, но и вопрос, и бесконечную заботу. Я обняла его, отвечая ему всем своим существом, каждым поцелуем, каждым вздохом. Мои пальцы сплелись с его, прижимая его ладонь к шкуре рядом с моей головой. Мы были связаны не только телами, но и взглядами, и руками, и душами.

Холод внутри меня таял под его жаром, превращаясь не в воду, а в странную, болезненную эйфорию. Мы двигались в идеальном, немом ритме, словно наши тела знали этот танец с самого начала. Это была не ярость плоти, а ее торжество. Глубокая, неистовая нежность, которая была сильнее любой страсти. Мы пили друг из друга воздух, шептали имена, и в полумраке хижины, освещенной лишь призрачным сиянием наших ледяных цветов, мы были просто мужчиной и женщиной, нашедшими друг друга на краю пропасти.

Он был моим якорем, а я — его светом. И в этом слиянии, на грани между жизнью и смертью, мы стали единым целым. Когда волна накрыла меня, это было не просто физическое освобождение. Это было слияние. Слияние наших душ, наших судеб, нашей любви. Я плакала, прижимаясь к его плечу, а он, не говоря ни слова, просто держал меня, его руки были моим единственным убежищем в надвигающемся хаосе.

За окном занималась заря. Свинцовый, больной свет пробивался сквозь щели в ставнях. Скоро придут с докладами. Скоро нужно будет вставать.

Но пока еще была ночь. И мы лежали, переплетенные, слушая, как бьются наши сердца — его горячее и живое, мое — холодное, но все еще бьющееся в унисон с ним.

— Что бы ни случилось, — прошептал он, целуя мои волосы, — ты навсегда в моем сердце. Ты мой свет. Даже если он спит.

— А ты — мое тепло, — ответила я, закрывая глаза и прижимаясь к нему в последний раз. Наше слияние, магическое и физическое, оставалось в воздухе, как обещание, как хрупкий ледяной цветок, распустившийся в ночь перед битвой.

(ЭЛИРА)

Цитадель была не просто крепостью. Она была живым, дышащим кошмаром, воплощением той язвы, что разъедала Хеймгард изнутри. Воздух внутри был густым и тяжелым, им было трудно дышать — не от нехватки кислорода, а от насыщенности искаженной магией. Она давила на сознание, шептала на грани слуха обещания власти и угрозы расправы. Стены, высеченные из черного льда, пульсировали тусклым сине-зеленым светом, словно гигантское, больное сердце. От каждого прикосновения к ним по коже бежали мурашки — словно ты трогаешь что-то мертвое, но все еще шевелящееся.

Мы проникли внутрь через старые сточные каналы, путь к которым указал Изгой. Вонь стояла невыносимая — смесь гниения, ржавого металла и того острого, озонного запаха, что всегда витал вокруг магии Имира. Но эта вонь была предпочтительнее встречи с големами на стенах. Когда мы выбрались в узкий, слабо освещенный коридор, заваленный пустыми бочками и обломками скал, группа разделилась с молчаливым, кивком. Слова были сейчас лишней роскошью. Каждый из нас понимал свою роль в этой отчаянной пьесе.