(ЭЛИРА)

Воздух в садах Соларии был густым, теплым и сладким, он пьянил, как нектар, напоенный ароматами цветущей солании, спелых плодов и влажной, живой земли после утреннего дождя. Я закрыла глаза, подставив лицо ласковому солнцу, пытаясь впитать его свет в каждую клеточку, вдохнуть его глубоко в легкие, сделать частью себя. Пока еще могла. Пока оно было моим.

В ладонях у меня трепетало крошечное, испуганное сердечко. Зяблик, совсем еще птенец, выпал из гнезда, что было спрятано в гуще плюща на южной стене библиотеки. Его левое крылышко неестественно выгибалось. Девятнадцать лет жизни в этих садах научили меня чувствовать каждую боль, каждую рану этого маленького мира. Он был моим настоящим королевством.

— Тихо, маленький воин, — прошептала я, и мой голос прозвучал как утешение самой себе. — Все будет хорошо. Держись.

Я позволила теплу, что всегда дремало где-то в глубине груди, разлиться по рукам, сконцентрироваться в кончиках пальцев. Мягкое, золотистое сияние, похожее на свет через медный стакан, окутало птицу. Это не было ослепительным заревом — это было прикосновение самого солнца, нежное и живительное. Под моими пальцами я почувствовала, как тонкая косточка крыла мягко встала на место. Зяблик дернулся, издал испуганный писк и тут же клюнул меня в палец, будто в знак протеста или благодарности. Выпустив его на низкую ветку цветущего альдара, я с замиранием сердца наблюдала, как он, еще неуверенно, перепархивает все выше и выше, к своему гнезду.

Улыбка, родившаяся на моих губах, медленно угасла. Скоро все это останется позади. Эти сады, это щедрое солнце, шепот фонтанов, отец… Меня ждал Север. Хеймгард. Страна, о которой ходили легенды, как о могиле для всего живого. Где города высекали в вечных льдах, а люди, как шептались при дворе, умели дышать стужей и их сердца были холодны, как скалы, о которые разбиваются волны северных морей.

— Ваше Высочество.

Рядом стояла Лианна. В ее руках — неизменные свитки по истории дипломатии и генеалогии северных кланов. Ее умные, добрые глаза смотрели на меня с таким пониманием и затаенной жалостью, что мне захотелось закричать.

— Утренние уроки подождут, — продолжила она мягко. — Ваш отец желает, чтобы вы были… готовы.

— К чему, Лианна? — Я с тоской провела ладонью по теплому, почти живущему мрамору перил беседки. — К тому, чтобы стать живым щитом? Дорогой безделушкой в сокровищнице какого-нибудь ледяного великана? Залогом мира, который продлится ровно до следующей снежной бури?

— К тому, чтобы стать королевой, — поправила она, и в ее голосе прозвучала сталь, редкая для нее. — Чтобы нести свет туда, где его не хватает. Как ваша мать.

Мать. Ее образ в памяти был смутен, но я сжимала в кармане платья маленький, всегда теплый солнечный камень — все, что от нее осталось. Она говорила, что сила нашего рода — не в завоеваниях, а в исцелении. В способности нести жизнь. Но как исцелить многовековую рану ненависти? Как нести жизнь в царство смерти?

Ночь не принесла мне ответов. Даже укрывшись в своих покоях, в самой безопасной, как мне всегда казалось, части дворца, я чувствовала липкую, ползучую тревогу. Она витала в воздухе, густея с наступлением темноты. Сон нашел меня быстро, измотанная переживаниями, но не стал убежищем. Он стал ловушкой.

Сначала я почувствовала холод. Настоящий, пронизывающий до костей. Он пробирался в комнату отовсюду — из-под тяжелой дубовой двери, через щели в резных ставнях, даже из камина, в котором еще тлели угли. Воздух стал густым, тяжелым, колючим, каждое вдыхание обжигало легкие ледяными иглами. Я пыталась закричать, позвать охрану, Лианну, но не могла издать ни звука — голос застывал в горле ледяным комом.

Стены моих солнечных покоев начали меняться. Сначала они покрылись призрачным, синеватым инеем, который тут же превращался в толстый, гладкий, как стекло, лед. Он поглощал свет от ночника, поглощал звуки, доносящиеся из сада, поглощал само тепло, вытягивая его из комнаты, из меня. По мраморному полу поползли причудливые узоры ледяных папоротников, с тихим шелестом захватывая новые территории.

Потом я увидела их. Щупальца. Не из плоти и крови, а из чистого, прозрачного, пульсирующего внутренним синим светом льда. Они медленно, неотвратимо выползали из углов, из-под кровати, из глубины зеркала, в котором отражалось мое перекошенное ужасом лицо. Они скользили по ледяным стенам, по полу, направляясь ко мне. Я металась на кровати, пытаясь отползти, увернуться, но они не спешили. Их медлительность была страшнее любой стремительной атаки. Они были воплощением неотвратимости, как сама надвигающаяся зима.

И тогда, в самом центре внезапно зародившейся и закружившейся в комнате метели, я увидела глаза. Синие. Но не цвета летнего неба или ласкового моря, каким я его знала. Это был цвет глубинного, спрессованного веками льда, что скрывается в сердцевине ледников. В них не было ни злобы, ни ненависти, ни даже любопытства. Лишь абсолютная, вселенская, всепоглощающая пустота. Бездушный, равнодушный взгляд, который видел в тебе лишь препятствие, подлежащее уничтожению, пылинку, которую следует смести. Этот взгляд буравил меня, пронизывал насквозь, и я чувствовала, как моя собственная сущность, мое тепло, сама моя магия застывают, коченеют и умирают под этим ледяным прикосновением.

Я проснулась. Не с криком, а с глухим, захлебывающимся стоном, вырвавшимся из самой глубины души. Комната была погружена в предрассветную тьму, тихую и, казалось бы, безопасную. Но я дрожала, вцепившись в одеяло, сбивая его с себя и вновь кутаясь. Холод был не снаружи. Он был внутри. В моих костях, в крови, в памяти, запечатлевшей тот леденящий душу взгляд. От него не было спасения ни в одеялах, ни в стенах дворца.

С трудом, будто противясь невидимой силе, я поднялась с кровати и, как лунатик, побрела к окну. Мне нужен был глоток воздуха, нужно было увидеть знакомые очертания спящих садов, убедить себя, что это был всего лишь дурной сон, порождение тревожного ума.

Я распахнула ставни. Ночь за окном была тихой, теплой, по-настоящему летней. В воздухе витал аромат ночных цветов. Но мое сердце остановилось, а дыхание перехватило.

Стекло окна, от края до края, было покрыто густым, причудливым, сверкающим в лунном свете узором изморози. А в самом центре, идеально круглая и прозрачная, словно алмаз, сияла единственная, крупная, замерзшая капля росы.

Она висела там, как слеза, застывшая на лице ночи. Как немое послание. Как первое, неоспоримое и жуткое предупреждение той зимы, что пришла за мной прямо из моего кошмара.

(АЛЬРИК)

Холод был единственным, что не предавало. Он жил у меня внутри — не враг и не друг, а часть самой сути, постоянная и неумолимая как биение сердца. Я сжал ладони, чувствуя привычное течение магии по жилам — ледяные ручьи, послушные воле, которую я сам едва понимал. Передо мной, нелепый и чужой, стоял манекен в южных доспехах. Позолоченная сталь, вычурные гравировки, бесполезные украшения. Символ всего, что мы, северяне, презирали. Мягкость. Роскошь. Слабость.

— Медлишь, сын.

Голос отца прозвучал слева, сухой и резкий, точно удар замерзшей ветки по лицу. Я не обернулся. Не мог позволить ему увидеть то, что творилось у меня внутри в такие моменты. Не ярость воина, готовящегося к бою, а гнетущую пустоту, что оставалась после каждого применения силы. Эмоции притуплялись, отступали, придавленные слоем нарастающего внутреннего льда. Путь к Оледенению — состоянию, которого я боялся больше смерти. И эти показательные выступления на тренировочном плацу, на этом ветру, что гулял между ледяных башен Фростигарда, были для меня хуже любой битвы. Здесь я был не воином, а цирковым медведем, пляшущим по указке дрессировщика.

Я сделал короткий, резкий выдох. Пар от моего дыхания не рассеялся в морозном воздухе, а завис, сгустившись в облачко сверкающей ледяной пыли. Я не стал делать лишних движений, не стал принимать грозных поз. Я просто захотел, сосредоточив всю свою волю на неподвижной металлической фигуре.