Я не мог выбросить из головы ее лицо в тот миг, когда это случилось. Шок. Неверие. А потом — надежда. Яркая, как само ее сияние. И я, как дурак, стоял и смотрел, чувствуя, как что-то сдвигается внутри, ломая многолетние наслоения льда.

Именно этот цветок заставил меня прийти к ней на следующий день после ритуала. Не по приказу отца. Не из долга. Из… любопытства. Из необходимости понять.

Я застал ее в покоях. Она сидела у камина с одним из своих южных свитков, но взгляд ее был рассеянным. Она вздрогнула, когда я вошел без стука.

— Нам нужно поговорить, — сказал я, закрывая за собой дверь. — О том, что произошло.

Она кивнула, отложив свиток. Ее глаза были настороженными, но в них не было прежнего страха.

— Твой северный язык, — начал я, подходя к камину и глядя на пламя, чтобы не видеть ее лица. — Ты знаешь лишь основы. Ты говоришь, как ребенок. Или как торговец на рынке.

Я увидел, как она покраснела от обиды, и странное удовлетворение кольнуло меня.

— Я изучала его по книгам, — возразила она с достоинством.

— Книги не научат тебя языку Ворона, — отрезал я. — Они не научат тебя, почему мы называем метель «дыханием предков», а первый снег — «поцелуем зимы». Они не объяснят, почему сказать воину «ты стоишь как скала» — величайшая похвала, а «твой лед чист» — значит, что ему можно доверять.

Я повернулся к ней. Решение созрело во мне мгновенно, как кристалл льда.

— Если ты должна жить здесь… если этот союз должен быть чем-то большим, чем фарс… ты должна понимать нас. Не как дипломат. Как одна из нас.

Она смотрела на меня, и в ее гладах я видел борьбу. Гордость и желание понять.

— Ты… будешь учить меня? — спросила она недоверчиво.

— Только по вечерам, — кивнул я. — Когда крепость спит. Здесь. Это не должно знать никто. Ни твоя фрейлина. Ни мои воины. И уж тем более мой отец.

Так и началось.

Первый урок был самым тяжелым. Я принес ей деревянную дощечку с вырезанными рунами — не просто буквами, а символами, каждый из которых имел силу и историю.

— Это не «А», — сказал я, указывая на первую руну. — Это «Айз» — Лед. Он означает не только холод. Он означает ясность. Непоколебимость. Силу, что хранит, а не разрушает. Когда мы говорим «в его сердце Айз» — это не проклятие. Это признание силы воли.

Она слушала, впитывая каждое слово. Ее пальцы осторожно повторяли очертания руны на пыли у камина.

— А это? — она указала на другую.

— «Ар» — Орел. Он не просто птица. Он — зоркость. Правосудие. Способность видеть истину с высоты. «Взгляд Арра» — значит, что решение принято после долгого и беспристрастного размышления.

Она была прилежной ученицей. Невероятно прилежной. Она не просто заучивала. Она спрашивала. «Почему?» Это слово я слышал от нее чаще всего.

— Почему вы хороните своих мертвых в лед, а не сжигаете?

— Потому что лед хранит, — ответил я, глядя на пламя. — Он сохраняет память. Мы верим, что души предков остаются с нами в вечных льдах, и мы можем приходить к ним за советом. Сжечь — значит отпустить навсегда. Мы не хотим отпускать.

Она замолчала, обдумывая это. Я видел, как ее взгляд смягчается. Она начинала видеть не просто дикий обычай, а философию.

Я учил ее не только словам. Я учил ее кодексу. Объяснял, почему мы никогда не бьем лежачего врага, но и не проявляем милосердия к тому, кто встал. Почему данное слово — закон, и нарушивший его становится изгоем. Почему слава в бою меркнет перед славой добытой пищи для своей семьи в голодную зиму.

Она слушала, и постепенно я начал видеть в ней не принцессу Соларии, не хрупкую южанку, а умный, пытливый ум. Она схватывала все на лету. Ее вопросы становились все глубже. Она начала улавливать связь между языком и мировоззрением.

Как-то раз, через несколько дней наших тайных встреч, она сказала, глядя на снег за моим окном:

— «Тишина после метели — это не пустота. Это мудрость».

Я замер. Это была одна из наших старейших пословиц. Но она произнесла ее не как заученную фразу. Она произнесла ее с пониманием. Она почувствовала ее.

— Да, — тихо сказал я. — Именно так.

В ее глазах вспыхнула радость, быстрая, как солнечный зайчик. И я поймал себя на том, что мои собственные губы дрогнули в ответ. Нет, конечно я не улыбался ей…

Эти ночные уроки стали нашим тайным ритуалом. Островком спокойствия в бушующем вокруг нас море интриг и ожиданий. Здесь, в свете камина, мы не были наследником Ворона и южной заложницей. Мы были учителем и учеником. А может, и чем-то большим.

Она рассказывала мне о своем доме. О садах, о солнце, о том, как ее магия лечит не только тела, но и землю. И я, к своему удивлению, начинал понимать. Ее мир был не слабым. Он был иным. Таким же сложным и полным своей мудрости, как и мой.

Как-то раз, когда она с трудом выговаривала гортанный звук в слове «хеймр» — «родина», я не выдержал и рассмеялся. Коротко, глухо.

Она взглянула на меня с удивлением, а потом ее лицо тоже озарила улыбка.

— Что? — спросила она. — Я сказала что-то не так?

— Ты сказала это так, будто пытаешься проглотить ежа, — пробурчал я, отводя взгляд, чтобы скрыть странное тепло, разлившееся по груди.

Она рассмеялась в ответ. Ее смех был тихим, как шелест листвы, и таким же теплым. Я не слышал его раньше. Он заполнил комнату, и ледяные стены, казалось, на мгновение отступили.

В тот вечер, когда я уходил, она сказала, глядя на свой солнечный кристалл:

— Спасибо тебе, Альрик. За… за то, что показываешь мне не только стены этой крепости.

Я кивнул, не в силах найти слов. Потом вышел, оставив ее одну, но чувствуя, что между нами теперь есть незримая нить. Нить, сотканная из рун, пословиц и тихих разговоров у огня. И я понимал, что отец, приказывая мне «сделать ее своей», и представить не мог, каким путем я пойду. Он думал о подчинении, о власти. А я… я открывал для себя целый мир в глазах этой южанки. И этот мир оказывался куда сложнее и интереснее, чем я мог предположить.

(ЭЛИРА)

Дни в Фростигарде текли медленно. Мои вечерние уроки с Альриком стали единственным светом в этой ледяной пустыне. Каждую ночь я ждала скрипа двери, его шагов в коридоре, низкого голоса, объясняющего значение очередной руны или древней пословицы. В эти часы ледяные стены моих покоев словно отступали, и я начинала по-настоящему понимать мир, в который была заброшена. Я училась видеть в суровости северян не жестокость, а выкованную веками борьбы за выживание, стойкость.

Но за стенами нашей не маленькой, освещенной камином комнате, крепость жила своей жизнью. И эта жизнь была полна скрытых угроз.

Однажды днем Лианна вернулась с прогулки по внутренним дворам — мы пытались хоть как-то поддерживать видимость нормальной жизни. Ее лицо было белым как снег за окном, а глаза расширены от ужаса. Она захлопнула за собой дверь и прислонилась к ней, тяжело дыша.

— Элира… — ее голос дрожал. — Я… я кое-что услышала.

Я отложила книгу с северными сагами, которую пыталась читать.

— Что случилось? Успокойся, Лианна.

— Я прошла возле старой кузницы, — она залпом выдохнула. — Там двое… ярлов. Те, что всегда смотрят на нас с ненавистью. Они говорили… о большой охоте. О Звере Хримтурсе.

Большая охота на Хримтурса была главным событием грядущей недели. Громадный магический зверь, похожий на медведя, но состоящий изо льда и ярости, спустился с высочайших пиков и терроризировал окрестности. Альрик должен был возглавить охоту. И, как объявил Бьорн, я должна была присутствовать — как будущая хозяйка Фростигарда.

— Они сказали… — Лианна сглотнула, — …что охота — идеальное время для «несчастного случая». Что если южная принцесса, такая хрупкая и неумелая, падет жертвой разъяренного зверя… кто сможет винить в этом кого-то, кроме нее саму?

Ледяная рука сжала мое сердце. Я сидела, не в силах пошевелиться, пока ее слова, острые, как ледяные осколки, впивались в меня.